Зима возмездия - Андреас Грубер

Да, фон Коттен и впрямь любитель называть вещи своими именами.

— А вы не знали? Вульф боялся заявить об этом открыто. На деле же был ярче иного парикмахера в Лас-Вегасе. Откуда мне известно? Они с моим сыном много лет состояли в связи.

Тут уж рот у Эвелин окончательно приоткрылся.

Значит, эти двое всё-таки знали друг друга!

Если он повторит это в суде, Михаэлю конец.

— Вы уже делились вашими подозрениями с уголовной полицией?

— Подозрениями? Помилуйте! Но если отвечать прямо — нет, господа в погонах сюда ещё не наведывались. Однако приедут непременно, и когда меня спросят, я не стану скрывать, что мой сын состоял в отношениях с моим начальником отдела разработок.

Эвелин потребовался один глубокий вдох, чтобы взять себя в руки.

— Но зачем вашему сыну убивать собственного любовника?

Рихард фон Коттен направился к двери, распахнул её и кивнул охраннику — что было равнозначно окончанию встречи.

— Он всегда был болезненно ревнив.

Эвелин получила обратно телефон и минуту спустя стояла одна-одинёшенька под проливным дождём и пронизывающим холодом перед коваными двухметровыми воротами усадьбы. Над ней мигал красный огонёк камеры наблюдения, а у её ног дождевая вода уходила в канализационную решётку.

Проклятье!

Сразу после прощания Рихард фон Коттен распорядился, чтобы шофёр не утруждал себя её доставкой домой на «роллс-ройсе». Она ведь молода, у неё две здоровые ноги, а от небольшого дождя с ней ничего не сделается.

Она укрылась под ветвями сосны и вызвала такси.

Пока ждала, не могла решить, на кого злится сильнее — на Михаэля Коттена или на его отца. Либо парень врёт ей напропалую, либо старик. В любом случае Островский выберет из этого пирога все изюминки и обернёт их против неё.

Сейчас ей хотелось одного: домой, к кошкам, в тёплой вязаной кофте свернуться на диване.

А если ты с Фло в ближайшее время не отыщешь блестящего решения, ты проиграла это дело ещё до того, как оно по-настоящему началось.

В ту же ночь в Дрездене[21]

Спектакль в Земпер-опере[22] подошёл к концу, и публика хлынула к гардеробу. В такую мерзкую погоду каждому хотелось как можно скорее очутиться дома.

Каждому — но только не доктору Биркенталю.

Он прошёл через фойе к одному из небольших стоячих столиков, на которых в антракте был накрыт фуршет, и облокотился о столешницу. Прислуга к этому часу уже убрала остатки бутербродов, расстелила свежие салфетки и расставила вазочки с арахисом. Биркенталь рассеянно зачерпнул горсть орешков, пожевал и снова принялся высматривать в редеющей толпе ту самую длинноногую брюнетку в красном коктейльном платье.

Он приметил её ещё в антракте, но где она сидела во время спектакля — так и не понял. Судя по всему, пришла одна. И пока остальные с воодушевлением обсуждали новую постановку «Тоски»[23], она в одиночестве курила у входа, на холоде.

Биркенталь, по своему вторничному обыкновению, тоже был в опере один — а потому без долгих раздумий вышел к ней и заговорил. Получилась славная беседа об опере. Она курила тонкую сигарету марки «Eve», и он предложил ей бокал шампанского. Голос у неё оказался мягким, ровным, без тени суеты — и при этом удивительно чувственным; в нём угадывался едва уловимый венский говор, который казался ему очаровательным.

Теперь Биркенталь снова искал её взглядом. Увидеть её ещё раз нужно было непременно — пока она не исчезла из здания, потому что после этого все шансы будут потеряны. Он не знал ни её имени, ни тем более адреса, и ему позарез требовалось выяснить, откуда у неё этот сладкий говорок, из каких она краёв, что её занесло в Дрезден и свободна ли она.

И тут он её заметил. Она вышла из дамской комнаты и направилась к гардеробу, скользнув мимо его столика, не удостоив его взглядом.

— Как вам понравилась вторая часть? — окликнул её Биркенталь.

Видимо, в общем гомоне она всё-таки различила его голос — и в самом деле обернулась.

— А, это вы!

Боже мой, что за улыбка. Этот сладкий рот, полные губы, большие глаза, чуть вздёрнутый носик. Он дал бы ей лет двадцать пять. Было бы чудом, если бы у такой женщины не было мужчины. Но Биркенталю в эту минуту было всё равно.

— В общем-то, неплохо, — сказала она. — По крайней мере, для разнообразия. — Она повела плечами и снова улыбнулась. — Хотя, признаться честно… бокал шампанского сделал всё это куда более терпимым.

Он рассмеялся.

— Будьте откровенны: спектакль был ужасен!

Она поморщилась.

— Так и есть, отвратителен. Пуччини в гробу перевернулся бы. Я уже подумывала уйти, не дожидаясь финала.

— Это было бы очень жаль. Тогда я не увидел бы вас снова и не смог бы поболтать. — Произнося «поболтать», он попытался передразнить венский выговор.

— Вы что, со мной флиртуете?

— Да. Именно так. Я уже несколько недель ни с кем не разговаривал так увлечённо — и тем более с такой очаровательной женщиной, как вы.

— Боже правый, а вы не из робкого десятка.

— Позволите угостить вас ещё одним бокалом?

Она оглянулась — сначала на гардероб, потом на выход. Шёл дождь; кто-то раскрывал зонт, кто-то выбегал на улицу, прикрыв голову программкой, к веренице такси у тротуара.

— Вообще-то я собиралась домой.

Вообще-то! Она сказала «вообще-то». Значит, полдела сделано.

— Вы на машине?

— Нет, на общественном.

— До ближайшей остановки далеко. Вы промокнете до нитки и закоченеете. Мой автомобиль припаркован прямо у входа. Если хотите, я отвезу вас домой.

Или к себе. Я, конечно, чуть ли не втрое старше тебя, но всё ещё в форме и мог бы тебе…

— Прямо у входа? — перебила она его мысли. — Уж не директор ли вы Земпер-оперы?

Он кивнул, изо всех сил стараясь сохранить серьёзное лицо.

— Готфрид Земпер. — Затем рассмеялся и протянул ей руку. — Нет. Биркенталь. Ойген Биркенталь.

— Ойген? — Теперь рассмеялась она.

— Знаю, ужасное имя, — вздохнул он. — Стоит мне его произнести — и у дам уже нет ко мне никакого интереса.

Она скользнула взглядом по его смокингу, по рукам, серебряным наручным часам, бабочке, по тронутым сединой вискам. И сморщила нос.

— Простите, и спасибо за предложение, но я что-то не уверена. Если я и откажу — то уж точно не из-за вашего имени; напротив, оно