Осень возмездия - Андреас Грубер

Эта женщина доводила его до белого каления.

Он с грохотом захлопнул дверцу.

— А вам разве неинтересно, что я нашёл в той комнате под паркетом? — прохрипел он, переводя дух.

— Я уже видела… медальон Натали.

— И не хотите забрать?

— Хочу. Но если бы вы собирались мне его отдать, давно бы отдали.

— У меня к вам предложение. — Пуласки глубоко вдохнул.

Лёгкие горели, грудь стягивало всё туже, словно невидимым обручем. В довершение всего его прошиб приступ кашля, на глаза навернулись слёзы. Он торопливо вытащил из кармана ингалятор, встряхнул и сделал глубокий вдох.

— Астма?

— Нет, сенная лихорадка. — Он смахнул слёзы и кивнул куда-то вниз по улице. — Вид у вас такой, будто не помешало бы плотно поесть, — прохрипел он. — В десяти минутах отсюда есть мотель. Кухня работает всю ночь, перекусим, а номер обойдётся всего… ну, скажем, в тридцать евро… с завтраком — шведский стол. Хозяина я знаю. Что скажете?

— Согласна, спасибо. Объясните, как ехать, — я сама доберусь.

— Нет. — Он раздражённо мотнул головой. — Вы отдаёте мне ключи от своей машины, и едем на моей.

Она замешкалась, изучающе глядя на Пуласки, словно прикидывая, можно ли ему доверять. Наконец молча протянула ключи.

Мотель стоял на федеральной трассе, у развязки «Лейпциг — Северо-Восток». Район промзон, торговых центров и заправок — ни одного жилого дома. Идеальное место для разговора без посторонних ушей.

В ресторане у стойки сидело несколько случайных гостей. За столиками — только Пуласки с Микаэлой. Со своего места он видел через окно освещённую парковку: его «Шкода» стояла под фонарём. Чемодан Микаэлы лежал на заднем сиденье, а полицейская папка и её пистолет — в бардачке. Магазин он заранее вынул, патрон из ствола извлёк, и то и другое запер в багажнике.

Микаэла по-прежнему выглядела ужасно, и Пуласки решил сначала дать ей поесть и выпить, а уже потом приступать к разговору. Затем она снимет номер и наберёт горячую ванну.

В половине двенадцатого официант принёс ей стейк с картошкой фри и салатом. На салат Микаэла не взглянула, зато на стейк набросилась с жадностью. Пуласки никогда ещё не видел, чтобы женщина ела с такой скоростью. Себе он заказал только чёрный кофе.

Когда чашка опустела, Микаэла как раз промокнула губы салфеткой.

— Спасибо.

— Не за что.

Он достал из кармана медальон на цепочке и положил перед ней на стол. И тут же почувствовал, как она напряглась, как зачастило её сердце. Щёки её порозовели — этот румянец ей шёл. В очередной раз Микаэла напомнила ему жену. У Карин в иные минуты бывал точно такой же взгляд.

Дрожащими пальцами она прикоснулась к медальону, щёлкнула застёжкой и долго смотрела на снимки. Губы её шевелились — он различил тихое чешское бормотание. Ласковые слова. Это походило на разговор с самой собой… или с дочерями. Кончиком пальца она провела по фотографиям, словно гладила своих детей.

— Спасибо. — Она коротко взглянула на Пуласки. — Это ей подарил отец.

— Тот, что наставил вам синяк под глазом?

Она покачала головой. Помолчав, подняла на него глаза — стеклянные от слёз.

— Можно я оставлю его себе?

— Конечно.

— Спасибо. — Голос её едва не сорвался.

Она прижала медальон к сердцу так, будто это была единственная и самая дорогая вещь на свете. В следующее мгновение заплела свои длинные чёрные волосы в косу и повесила медальон на шею. Цепочка легла поверх водолазки, медальон закачался у груди.

Тут же она сунула руку в сумку и пододвинула Пуласки через стол склеенную фотографию из судебно-медицинского отделения.

— Это мне больше не нужно. — Она помолчала. — Мой муж Томас был кровельщиком и хорошим жестянщиком. Пять лет назад ему предложили работу в Берлине. Я уговорила его согласиться и уехать из Чехии, — внезапно заговорила она. — Через несколько недель я приехала следом с Даной и Натали. Год всё шло хорошо. Я работала в доме престарелых, он — в той фирме, а по выходным ещё и подхалтуривал у знакомых: нам хотелось как можно скорее купить собственную квартиру. Потом он заболел, поднялась высокая температура. В то воскресенье шёл дождь, и я запретила ему ехать на стройку. Но Томас… — Она беспомощно развела руками. — Он сорвался с лесов с пяти метров и умер на месте. Поднимать двоих детей одной нелегко.

— Знаю.

— Ах да, верно. — Она хлопнула себя ладонью по лбу и грустно улыбнулась.

В такие минуты она была хороша собой.

— Рассказывайте дальше.

— Я винила себя в его смерти. В конце концов, это была моя идея — ехать в Германию. Я ушла в горе с головой. Воля к жизни просто… — Она беспомощно повела рукой. — …исчезла. Работать в доме престарелых я уже не могла. После смерти Томаса я познакомилась с Тимо. Он расследовал тот несчастный случай — служил в уголовной полиции. Был добр ко мне, поддерживал, заботился. Через год Тимо впервые снова заставил меня смеяться. Он непременно хотел жениться. Я колебалась, но согласилась — ради девочек…

Имя «Тимо» звучало по-домашнему и безобидно, но, глядя в лицо Микаэле, Пуласки понимал: этот Тимо непредсказуем и опасен.

— Вскоре он остался без работы. Он и раньше распускал руки, но тогда я об этом ещё не знала.

За пару срывов из полиции не выгоняют.

— И делишки за ним водились?

Она вопросительно посмотрела на него.

— Делишки… ну, вы понимаете. — Он сделал жест, будто что-то прячет в карман.

— Не знаю.

Пуласки видел: она лжёт. Притворяться убедительно Микаэла не умела — для этого ей не хватало ни злости, ни хитрости.

— А девочек он тоже бил?

Она кивнула.

— Поэтому они и сбежали из дома.

Долго и вежливо ходить вокруг да около не имело смысла, и он спросил напрямик:

— Почему вы год назад отпустили дочерей в Лейпциг одних?

Она вздохнула.

— Я хотела поехать с ними, но знала: Тимо нас будет искать — и найдёт. Я подумала, так для Даны и Натали будет лучше. Звонила им каждую неделю. Натали говорила, что у Даны всё в порядке, что устроилась учиться по специальности. Ещё уверяла, будто сама готовится