Искатель, 2010 № 10 - Журнал «Искатель»

ОТКРОВЕНИЕ УЧЕНОГО АЛИМА

— О врач нашего времени! — с низким поклоном ответил Убей-Мулла, как только с молитвой было покончено. — Приказание твое на голове моей и на глазах! Внимай же, посланник досточтимого шейха Скимена (да будет доволен им Аллах!), повести о дивных делах, что произошли полгода тому назад, в один из дней второго месяца сафар.

Старый алим развернулся лицом к нунцию, уселся поудобнее и начал говорить. И в велеречивом рассказе его, будто клубки извивающихся гадов, переплетались причудливые метафоры и затейливые аллегории.

— Однажды ночью, когда нужда заставила меня покинуть опочивальню и уединиться в месте отдохновения, случилось так, что я вдруг услыхал нежный голос, говоривший нечто, чего я не мог разобрать. А голос тот был подобен по благозвучию голосу Биляля — первого муэдзина. И я поднялся и пошел в сторону голоса — а он раздавался из моего сада — и увидел девушку, до крайности прекрасную, которая сидела под сенью чинара. А была она без паранджи, в одном лишь легком прозрачном изаре, который не скрывал ни изящества ее форм, ни прелести ее лица. И казалось, будто лунный свет просвечивает сквозь нее. И я разглядел и дивился красоте ее, ибо была она в этом свете точно нагая и казалась подобной свежему курдюку, или чистому серебру, или газели в горах, и лицо ее смущало своим сиянием: с чарующими выпуклыми глазами, бровями, как гусеницы шелкопряда, круглыми щеками, напоминающими цветы анемона, крошечными сахарными устами и большими жемчужными зубами. Ее грудь, белая как слоновая кость, высоко возвышалась над станом, похожим на ветвь кизила, и животом со свитыми складками, и пупком, вмещающим унцию мускуса наилучшего качества, ягодицами, как набитые подушки, и бедрами — толстыми и жирными, подобными двум бурдюкам, наполненным страусиными перьями, а между ними была одна вещь, словно большой кошелек, завернутый в кусок шелка, при виде которой дуреет всякий человек, взволнованный ее близостью. А когда она двигалась, в воздухе вокруг разливался аромат корицы. Так что, если бы я возжелал более подробно описать открывшиеся мне прелести, рассказ мой чрезмерно удлинился бы. И я сказал ей: «Кто ты, о гурия? И что ты делаешь ночью в саду у такого старика, как я?» Но она не ответила, но спросила меня сама: «А ты кто, о человек?» Я ответил: «Я хозяин этого дома и этого сада, я Абдаллах ибн Барш Убей-Мулла». «Сядь», — сказала девушка, и когда я сел возле нее, она сказала: «Нравлюсь ли я тебе, о почтенный Убей-Мулла?» А я вновь спросил ее: «Кто ты, о душистый цветок персика? Кто ты и зачем задаешь мне такие вопросы?» Но она сказала: «Сначала ответь мне, а после я назову тебе мое имя». И я ответил: «Да, ты мне нравишься, о луноликая! И хотя я уже стар годами и немощен, и пережил уже всех своих жен (а их у меня было восемь), и мало на что годен, ибо копье мое ломается с первого же набега, но ты разбиваешь мне сердце своей красотой, и я не стал бы возражать против сближения с тобой этой ночью!» Тогда она засмеялась и сказала: «Это возможно, о убеленный сединами! И это не труднее, чем съесть чурек. Ибо воистину нет ничего невозможного для меня. Даже дряхлый и негодный зебб ведет себя точно бесноватый, когда я прикасаюсь к нему! Знай же, что я из духов, которых Аллах сотворил из чистого огня и знойного пламени раньше, чем вас, людей, слепленных из его плевка и мокроты, смешанных с грязью и глиной». И я ужаснулся и едва не помер в коже своей от страха, ибо понял, что она из породы джиннов, ифритов и маридов или из тех, которых называют еще гулями, кутрубами и силатами. Дева же увидела мой страх и сказала со смехом: «Не бойся, почтенный Убей-Мулла, и успокой свою душу, я не причиню тебе вреда, ибо оба мы дети Аллаха, милостивого, милосердного!» Так язык ее произносил славословие, а сердце скакало по ристалищу мерзости! «Чего же ты хочешь от меня?» — спросил я это создание. Она же ответила: «Тебе лишь нужно поклониться нашему наиглавнейшему, которого звать Тутивилл ибн Мас-тема, и признать власть его, и принести положенные дары. А еще ты должен убедить своего владыку и хозяина этих мест также поклониться Мастеме, и тогда ни с тобой, ни с ним не случится дурного, но, напротив, будет и тебе и ему благо, и вы станете жить наилучшей жизнью, в приятной радости и всяческих удовольствиях!» И я испугался, что она причинит мне какой-нибудь вред, поэтому уклонился от прямого ответа и сказал: «Какая мне польза от всего этого? Ведь я дряхл и не знаю уже радости в развлечениях. Что проку в удовольствиях, если я не смогу насладиться ими?» Она же возразила: «Уйми свою боязнь и прохлади глаза! Я могу сделать так, чтобы все члены твои снова стали здоровыми, а тело сильным, и потолстело бы и разжирело. Воистину это в моей власти и не труднее, чем съесть хинкал!» Тогда я устрашился еще больше, и сердце мое затрепетало, и рассудок помрачился, ибо понял я, что дева эта из проклятых шайтанов и демонов! И я упал на колена, и обратился лицом к Каабе, и стал бить поклоны, и произнес трижды оба исповедания. Когда же я закончил молитву и повернулся к деве, то увидел, что она обратилась в ужасного демона, страхолюдного, как грех индуса-язычника, и мерзостного, будто сердце перса-огнепоклонника, шествующего по дороге нечестия! Истинно говорю: был тот демон столь отвратительного вида и обличия, что душа моя едва не отлетела. Свидетель Аллах, второй такой исковерканной и срамной рожи я отродясь не видел! Одна губа его была как одеяло, другая — как башмак, и обе они подпирали землю; зубы же он имел острые и мелкие, какие обыкновенно встречаются у ехидны. Сам же он был горбат, черен, как эфиоп, и весь изъеден проказой! Вот каков был этот демон-кутруб! И страшно оскалил он пасть, что чуть-чуть не сходилась на затылке, и затопал ногами, и закричал на меня: