Искатель, 2010 № 11 - Журнал «Искатель»

Гончаков примчал в изолятор временного содержания.

Положил санкцию на стол похожему на моржа дежурному:

— Этого типа мне!

Дежурный по изолятору только начал читать, как щеки у него задергались, руки затряслись.

— Не выдашь, буду считать тебя соучастником побега!

Дежурный долго что-то лепетал, что ничего не поймет, что такого — Марадоны — в КПЗ нет, но, видимо поняв, что с ним не шутят и что все для него может закончиться плохо, взял ключи и привел Марадону.

— Расписывайся, что забрал его!

Марадона сначала тоже не мог врубиться в то, что происходит, но когда его подвезли к высоченным воротам следственного изолятора, дернулся к дверце машины. Почувствовав на руке железную хватку следователя, провыл:

— Ну, говно, ментяра!

Только Гончаков ступил на порог райотдела, как на него с поднятыми кулаками налетел Скорлупов.

— Ты что творишь?!

— А что, — невозмутимо произнес Гончаков, понимая, какую проблему породил для подполковника.

У дверей кабинета увидел Курашкиных.

— Владимир Григорьевич! Где вы все ходите? — на него накинулся отец убитого.

— Ну вам-то что от меня?

— Вы что, не знаете, кто сидит на скамье подсудимых?

— Знаю...

— И здесь прохлаждаетесь...

— Я не могу уже ничего...

— Надо, чтобы вы пришли в суд... Если не придете, то, то... — запутался в словах Курашкин.

— Мы вас уважать перестанем, — поддержала супруга женщина.

8

Уважать перестанут — вот невидаль какая! Да ему это уважение как шло, так и ехало... Такими были первые мысли Гончакова. Но постепенно их сменили другие. Э, да не скажи... Он ведь все свое здоровье положил на эту ментовскую работу, все свои силы, а теперь пошел на попятную... И это тогда, когда знает, что на скамье сидят невиновные.

Глубоко за полночь разгонял сгущающиеся думы. Либо он придет в суд и неминуемо вызовет очередной гнев начальства, либо не появится в суде, и тогда все его жизненные устои, за которые так боролся, так хранил и оберегал, рассыплются и превратятся в труху. Мало того, что его перестанут уважать родственники Курашкиных, он и сам упадет в своих глазах.

— Manus manum lavat![1] — с такими словами Гончаков зашел в судейский зал в перерыв. С высоченного потолка, грозя все подавить под собой, непомерной грушей свисала люстра.

Оглядевшись по сторонам, заметил сидящих на длинных, как в старых летних кинотеатрах, скамьях Курашкиных и Чепраковых.

— У тебя что, повестка? — подсел к нему откуда-то взявшийся и одетый по-гражданке Крыжов.

— Да нет, я просто так пришел, — ответил Гончаков.

— Что, в отделе дел мало? — прохмыкал недовольно участковый.

— Отстань!

Гончаков взглянул на смотрящих в его сторону подростков — Чепракова и Томилина, которые жестикулировали из-за решетки.

К ним коршуном подскочил конвойный и пригрозил.

Проскрипел ботинками к широченному, покрытому зеленым сукном столу судья Бугров. С боков от него возвысились апельсинными прическами две престарелые заседательницы.

— Кто-то подошел? — судья подслеповато глянул в зал.

Гончаков, поймав на себе множество взглядов, встал:

— Я. Но просто так...

— Это Гончаков! Он вел это дело, — поправляя на голове черный платок, проговорила Курашкина.

— Его надо обязательно выслушать! — воскликнула Чепракова.

— Без подсказок нам тут! — повысил голос Бугров. — А, это вы хотели в заблуждение ввести?

— Никого я в заблуждение не вводил! — Гончаков нахмурился.

— И, небось, пришли, чтобы нас и дальше по своим дебрям водить, — продолжал судья, переглядываясь с соседками.

— Гражданин судья, надо дать слово Гончакову! — раздалось от стола защитников.

— Я протестую! — замахал ручищами стриженный под бобрик усатый прокурор.

— А ваше мнение? — судья посмотрел на другого защитника.

— Я поддерживаю своего коллегу адвоката Генкина! — заявил, оторвавшись от стула, тот.

Бугров снова переглянулся с заседательницами и сказал:

— Мы не видим надобности в вашем допросе. Вы можете не тратить свое драгоценное время.

— Ничего, я посижу, — произнес Гончаков и сел.

— Кхе-кхе, посидите... Так, мы еще не допросили Чепракову Клавдию. Пригласите ее.

Конвойный вышел и долго не появлялся, по залу побежал шумок. Наконец ввел всю сжавшуюся девчонку.

— Пройдите вперед... Вы, надеюсь, знаете, что суду надо говорить правду и только одну правду...

Девочка кивнула и встала за тумбу.

— Расскажите, что же произошло в тот день? — спросил судья.

— В тот день... В тот день... Я гуляла с собакой и видела, как в саду дрались ребята, — сказала она и потупила взор.

— Не спешите, чтобы успели ваши показания записать.

— Ребята чего-то там выясняли... Шумели...

— Каким образом выясняли?

— Махали руками, как же еще...

— Ну, дальше... Кто там был?

Клава искоса глянула на брата за решеткой и сказала:

— Да я и не знаю, кто...

— Как это вы не знаете? А вот на листе дела, — судья зарылся в том, — написано, что «мой брат Сергей»...

Девчонка закрыла лицо руками и тихо произнесла:

— Не было его там...

— Прошу говорить четче, был он там или нет? Учтите, что ваши показания записываются, и как бы потом вы сами не оказались на скамье подсудимых за дачу ложных...

— Я протестую! — воскликнул адвокат Генкин. — Так нельзя вести судебное следствие. Вы давите!

— Слушайте, адвокат, вы что, забыли, кто здесь председательствует? Так, Клава, детка. Соберитесь с мыслями и скажите суду, был там ваш брат или нет.

Пространство зала заполнилось кладбищенской тишиной, за решеткой кто-то швыркнул носом.

Клава стояла, держась руками за углы тумбы, и молчала.

— Ну, смелее! — Бугров подался вперед.

— Гражданин судья! Видите, девочка волнуется... — снова раздалось от стола защитников.

— Молчать! — судья ударил ладонью по столу.

— Это же хуже, чем в уголовном розыске, — всем рот затыкают, — проговорил Гончаков.

— Капитан! Выведите его из зала! — рявкнул судья, указывая пальцем в сторону Гончакова.

Конвойный, скрипя хромочами, подошел к Гончакову:

— Гражданин, покиньте зал!

Гончаков вышел в холл. Закурил. Подался к двери, чуть приоткрыл ее и прислушался. Бугров отчитывал адвокатов, советуя им прикусить языки, в противном случае грозя направить на них представление в коллегию.

Потом кто-то закричал: «Отпустите невиновных! Отпустите!» Поднялся невообразимый шум.

С гневным выражением лица и томами под мышкой, подгоняемый сзади раскрасневшимися заседательвицами, судья покинул зал.

9

— Владимир Григорьевич! Что же творится? — Курашкина прилипла к груди следователя.

— Произвол...

— Владимир Григорьевич, что делать? Вы куда? Не уходите...

— А на работе, как вы считаете, я появиться должен или нет?

Гончаков сам не свой впрыгнул в троллейбус и вжался в угловое сиденье. В голове стучало, на душе свербело: ребят решили упечь... Внаглую... В деле должно было быть столько протоколов допросов учителей, собачниц, заведующей столовой, говорящих о полнейшем алиби... А этим и не