Искатель, 2010 № 11 - Журнал «Искатель»

Скорлупов глаза все выглядел. Давно замечал ее в коридорах власти. Давно на нее глаз положил, и вот она. Ждет кого-то.

Тут мимо него Гончаков сбегает с дипломатом, садится в «Волгу», и машина трогается.

Владимир возвращается в отдел — с подругой они провели хорошо время, — а ему дежурный:

— Иди к шефу! Он в своей клетке уже весь изрычался.

«Понятненько...»

Гончаков к шефу.

— Ты где это три часа шатался?

«Все просчитал...»

— Допрашивал, — отвечает.

— Кого?

— Бабок!

— Во, бабок... А ну, покажи протоколы.

У Гончакова всегда в запасе была пара протоколов без указания даты и времени. Он раскрыл дипломат, достал протоколы, на глазах подполковника проставил нужные цифры.

— Нате!

— Быстер же, — произнес Скорлупов. — Успеваешь на несколько фронтов.

— Успеваю...

— Скажи все-таки, кем тебе эта блондинка?

— Учились мы с ней вместе.

— Сокурсница, значит...

Гончаков вышел от шефа. Самому смешно: вот барбос, и на его подругу глаза свои целит... Мало ему торгашек... В отделе знали, что каждый выходной подполковник забивал багажник служебного «жигуленка» выпивкой и яствами и уматывал с торговками на природу. А потом милицейские «уазики» развозили пьяных теток по домам, а дежурный по отделу втаскивал шефа на пятый этаж и сдавал в руки его кулачнице-жене, увертываясь от тумаков разгоряченной подполковницы.

2

Дело об убийстве в саду легло на стол Гончакову. Он хотел сразу отправить его в сейф, а дождавшись справок и характеристик, как советовал Куцов, направить в суд. Но то ли из любопытства, то ли из упрямства решил: «Погляжу-ка я дело коллеги, которого наверх взяли. Небось, там все исполнено по высшему классу. Я сам чему-нибудь поучусь».

Отвернул картонную корочку.

Прочитал: «...обвиняется... в совершении убийства... то есть в преступлении, предусмотренном статьей... пунктами «а», «бэ», «гэ», «дэ»...» Весь алфавит...

Достал сигарету. Закурил. Листал страницы.

— Даже экспертизы трупа не провел... Причина смерти не установлена... Никаких вещественных доказательств не изъято... Только явки с повинной... Показания Клавдии...

Чем глубже вникал, тем больше раздражался:

— Ну и шкворень же этот Куцов Шмон Аронович! Наверно, совсем крыша поехала, когда узнал, что в Управление забирают... Дело спихнул под дурачка... Тут до суда еще брушить да брушить... По-звоню-ка я ему... Какой у него телефон?

Среди следователей никто номера телефона Куцова не знал, не знали и в справочной Управления — видимо, новый сотрудник. Нашел почти случайно.

— Шимон! Это Гончаков!

— А, Владимир, здравствуйте, здравствуйте...

— Ты мне скажи, дело в таком виде хотел направить в суд?

— Нуда. Характеристики подшей и пуляй!

— Стрелок нашелся! Да ведь в нем ничего не выполнено (на другом конце провода повисла тишина). Ни выхода на место, ни экспертиз, ни очных ставок, одни явки!.. Слушай, я не могу «тяп-ляп». Либо ты, Шимон, просишь меня и я все довожу до надлежащей кондиции, либо приезжай и кончай его сам!

— Я, я... — зазвучало путаное. — Володь! Это дело, ну, как тебе сказать... Там столько... Там просто надо...

— Чего-то я не врублюсь! Это кто мне говорит: хачик с базара или бывший коллега-следователь?

— Владимир Григорьевич! У меня люди, — изменил тон Куцов.

В дырочках раздалась морзянка.

Гончаков пребывал в замешательстве: что ему подсунули! А потом решил: зачем футболить дело, все равно его кому-нибудь оканчивать и направлять в суд.

Владимир Григорьевич поехал в морг и нашел в куче старого тряпья вещи убитого, которые то ли в спешке, то ли еще почему-то не удосужились изъять. Предъявил их родителям Курашкина, и те опознали рубаху и штаны сына. Заглянул к эксперту, мрачному дедку с выпуклыми глазами, который на месте убийства осматривал труп и теперь вспомнил, что на трупе были характерные следы чешских кроссовок — только у них такой ребристый кант.

Обратил внимание на другое.

— Явки написаны как бы под диктовку... Выражения какие-то мудреные, только нашему милицейскому брату присущие: «умышленно», «из хулиганских побуждений», «в общественном месте»...

Привезли из изолятора Клавиного брата, и тот, косясь на сопровождавшего его грудастого конвоира, ошарашил Гончакова вопросом:

— А почему меня не выпускают? Ведь я говорил все, как требовали... А сами слово не сдержали...

— Как это «требовали»? — насторожился следователь.

— Ну, когда... — показал он, как снимают и надевают противогаз.

— А чего это я буду тебя выпускать! Ты хоть представляешь себе, в чем обвиняешься? Лучше мне вот что скажи.

— Я ничего не скажу! — категорично ответил парень.

— Во тебе на... Ты что думаешь, я с тобой цацкаться буду, как с кисейной барышней... Так будешь отвечать на мои вопросы?

— Нет... Мне сказали, что отпустят меня, если я скажу, что бил парня, а не отпустили... И от меня больше ничего не добьетесь...

«Наверно, много крови попил у Куцова... Но я тебе не Шимон Аронович!» — подумал Гончаков и рявкнул:

— В клоповник его!

Следующим был Томилин. Он вылил на следователя поток своей обиды:

— Вы... вы нечестно поступили... Вы обманули... вы... вы...

«Полнейший раздрай, — не мог прийти в себя Гончаков. — Но нет, вы из себя невинных цыплят не стройте! Хотя явки написали с чьей-то помощью...»

Гончакову какое-то внутреннее чувство подсказывало остановиться, посоветоваться, не гнать лошадей. Но следовательский инстинкт уже нес его по волнам. Он пригласил Клавдию, и та, упорно молчавшая, вдруг разрыдалась. Потом, размазывая слезы по лицу, оглядываясь на дверь и вздрагивая при каждом шорохе в коридоре, рассказала, как на ее глазах чуть не пристрелили собаку — почему она и оговорила своего брата...

У Гончакова мороз пошел по коже. Отбросив все другие дела в сторону, он поехал в следственный изолятор и там долго и нудно выяснял у Чепракова и Томилина, где они были в тот вечер.

Воодушевленные неожиданным поворотом, еще в полной мере не доверяя следователю, подростки рассказали, что в то утро уехали в центр города, гуляли по проспекту и в шестом часу вечера пришли на выпускной вечер в школу, где и пробыли всю ночь. Назвали учителей, которые их видели, заведующую столовой, которой помогали таскать столы... Все это как раз происходило перед фильмом «Крестоносцы», то есть в то время, когда и был убит Курашкин.

— А чего же ты раньше про это не говорил? — зло упрекнул следователь Чепракова.

— А меня спрашивали?! — так же зло ответил Чепраков и продолжил: — Как меня взяли, я сразу все понял, что свидетелей вызывать не будут. Что все решено и надо самому искать выход... А для этого надо было оказаться на свободе... Вот я и написал эту туфту...

— Ну, держись, если ты меня обманул!

Когда за Гончаковым защелкнулись двери изоляторной проходной, он