Мужчина в тени - Мария Владимировна Воронова

А теперь вопрос на засыпку: вдруг Кирилл с Егором чувствуют то же самое? Как угадаешь, мама ведь тоже пребывала в полной уверенности, что дети ее любят, ждут и ценят каждый час, проведенный вместе.

Спросить прямо? Но если им лучше без нее, чем с нею, они не признаются даже под пытками.

На даче, конечно, житье привольное, но одной с двумя детьми справляться тяжело, а остаться с ней никто не может. И дети все уедут, Володе будет скучно. Лучше пусть идет в сад, где у него друзья и всякие развивающие занятия.

К Егору она постарается не сильно цепляться, а Кирилл, будем надеяться, женился на ней в том числе и потому, что ему нравится проводить с ней время.

Надо возвращаться в цивилизацию, ничего не попишешь.

Накануне первого сентября шел дождь, и Ирина опасалась, что не распогодится и линейку придется проводить в спортзале, но, к счастью, обошлось.

День знаний начинался совершенно ясным небом, даже вчерашние лужи высохли. Листья на деревьях почти еще не начали желтеть, в воздухе пахло скошенной травой, и от этого казалось, что лето еще в разгаре и много можно еще успеть.

За несколько шагов до ворот школы Ирина с Егором разделились. Он отправился к своему классу, а она — к стайке таких же отвергнутых мамаш, чьи дети уже слишком большие, чтобы их водили в школу за ручку.

Классы построились аккуратным каре вокруг крыльца, играющего роль трибуны. Глядя на ровные ряды детей с цветами в руках, Ирина умилилась. Тоже когда-то она стояла в белом переднике и гольфах и чувствовала себя полной дурой, и тоже какая-то тетка пускала над ней сладкую сентиментальную слезу… Все повторяется…

Пришлось напрячь зрение, чтоб разглядеть во втором ряду светлую макушку Егора, и, найдя сына, Ирина засмеялась от радости. Внезапно она ощутила себя крохотным, почти неразличимым кусочком пестрой бесконечной мозаики, называемой жизнью, и от этого сделалось так легко, что, казалось, она сейчас оттолкнется и полетит над городом, заглядывая в каждое окно и каждое сердце. Всего лишь маленькая частица, но великого целого, наверное, в этом и есть вечность.

Взгляд упал на плакат, украшавший крыльцо: «Дети — наше будущее!» Казалось бы, да, но, боже, как же это неверно! Дети не наше, они свое собственное будущее, и надо позволить им его прожить. Наше будущее — это старость, а у них впереди жизнь со своими собственными решениями и своими собственными ошибками. Они не должны быть нами, как бы мы ни были прекрасны.

Тут взгляд выхватил из толпы Нинель Владимировну. Учительница выглядела сногсшибательно, и только ревнивый женский взгляд мог заметить, что туфли на ней самого что ни на есть отечественного производства, черная юбка-карандаш сострочена собственными руками в незапамятные времена, а то, что смотрится на подтянутой фигурке стильным бадлоном, на самом деле продукция родной трикотажной фабрики.

Нинель Владимировна курсировала по периферии торжественной линейки, видимо оставаясь в тени, руководила мероприятием, пока директор и гости, знаменитые выпускники школы, произносили торжественные речи.

Вслушавшись в них, Ирина поморщилась. Опять одно и то же, набившее оскомину «равняйтесь», «будьте достойны», «гордо несите знамя»… Ну да, все правильно, только ведь вступающему в жизнь человеку надо услышать не только это. Ему надо знать, что между великими предками и будущими поколениями найдется немножко времени для него самого, когда он существует и важны именно его решения и поступки… Только как об этом сказать, какие подобрать слова? Да в торжественных речах это, наверное, и не доходит. Это если человек и понимает, то не когда ему говорят, а когда его слушают.

Наконец торжественная линейка закончилась, и дети строем промаршировали в школу учиться.

Помахав вслед сыну, Ирина отправилась к воротам, где столкнулась с Нинелью Владимировной и поздравила ее с началом учебного года.

— Ах, Ирина Андреевна, — сердечно откликнулась та, — и я вас поздравляю!

От того, что учительница помнит ее по имени-отчеству, стало приятно и немножко неловко.

— Мой любимый праздник, — продолжала Нинель Владимировна, улыбаясь, — жаль только, что нам с Димочкой приходилось много раз его пропускать из-за его болезней…

— О… — кивнула Ирина, не зная, что тут можно сказать.

Ей снова почему-то стало стыдно перед этой красивой женщиной.

Простившись с учительницей, она быстро зашагала домой отпустить Кирилла, но выяснилось, что спешила напрасно.

Кирилл с Женей сидели на ковре и сосредоточенно строили башню из кубиков. Ирина остановилась в дверях, чтобы башня, еле удерживающая равновесие, не обрушилась от ее неосторожного шага.

Когда Женя водрузил верхний кубик, все трое затаили дыхание. Сооружение покачнулось, но устояло. Только не успела Ирина перевести дух, как Женя ловко выдернул самый нижний кубик и зловеще расхохотался.

— Вот так, пока братья томятся по садам да школам… — вздохнула Ирина.

— Да уж, — откликнулся Кирилл, — а я, Ир, что-то подумал и решил сегодня никуда не ходить.

— Чего это?

— А чего бы и нет? — засмеялся он. — Своя рука владыка.

— Ну решай сам, — опустившись на диван, она с интересом посмотрела на мужа. Как быстро в нем проснулся хозяин… Нет, он и раньше работал хорошо и с удовольствием, но теперь, когда появилось свое дело, словно преобразился. Весь прямо светится изнутри, как женщина, когда носит под сердцем долгожданное дитя. Все-таки для мужчины дело жизни — это главное. В школе и университете они учили, что мелкобуржуазная психология — это очень плохо, даже ужасно, а вдруг нет? Вдруг это нормальное состояние души? Кирилл ведь за свою бурную жизнь успел побывать в разных ипостасях — и поэтом, и воином, и пролетарием, — но никогда она его не видела таким счастливым, как теперь, когда он, по меткому выражению Владимира Ильича Ленина, сделался мелким хозяйчиком.

— Дети уж, наверное, за лето забыли, кто я такой, — с этими словами Кирилл поцеловал Женю в макушку, — так что давай, Ира, я сегодня поработаю нянечкой, а ты отдохни, насладись благами цивилизации.

Ирина начала было отнекиваться, но быстро подумала: а почему бы, собственно, и нет? Кирилл