Весна возмездия - Андреас Грубер

— Один тру-крайм-подкастер в следственном изоляторе.

Усы Островского коротко дрогнули, и он показал свою акулью улыбку.

— Я так и подумал, когда услышал твой шёпот в приёмной. — Он склонил голову набок и кивнул в сторону двери. — Кого ты с собой привела?

— Двух сотрудников из конторы. Помогут донести коробки с делом и материалами следствия.

Островский пропустил это мимо ушей и принялся закатывать рукава рубашки. Галстук и пиджак висели на вешалке.

— Почему ты берёшься именно за это дело?

— Доказательства настолько однозначны, что это уже само по себе подозрительно. И мне это в высшей степени интересно.

Островский кивнул так, будто всё понял.

— Твоё знаменитое чутьё… снова. Только не за каждой простой историей кроется запутанный и изощрённый заговор.

— Знаю, бритва Оккама. — Его излюбленные тезисы, которыми он потчует студентов, я выучила наизусть. — Из нескольких возможных объяснений верным чаще оказывается самое простое. Но не всегда.

Островский медленно приближался. Коренастый, с фигурой, всё больше напоминавшей небольшую туго набитую дождевую бочку, — и хотя Эвелин была на голову выше, рядом с ним она по-прежнему чувствовала себя ничтожной, как зелёная первокурсница. Даже сейчас.

Те, кто незнаком с ним, в зале суда обманываются его внешностью — роковая ошибка, которой я не совершала никогда.

— Может, всё-таки сядем? — Он указал на стол для посетителей, где лежали трубка, кисет, спичечный коробок и тампер, а рядом стояла наполовину пустая бутылка — зелёный желудочный чай от его изжоги.

— Спасибо, я ненадолго.

Эвелин скользнула взглядом в сторону, где монитор бросал на стол синеватое мерцание. На настольном календаре все личные встречи на следующую неделю были вычеркнуты. Она снова повернулась к Островскому.

— Почему ты берёшь это дело сам, а не передаёшь следствие кому-нибудь из ведущих прокуроров?

С усами и красными щеками-яблочками Островский смахивал на морского льва с повышенным давлением.

— Я уже не впервые как старший прокурор пользуюсь своим правом давать указания.

— Это понятно. Но почему?

— Жертва — врач арабского происхождения, которую очень ценили коллеги. Жестокое убийство, между прочим, уже девятое убийство женщины за этот год. Пресса набросилась на расследование, как стая гиен. И прежде чем эмоции вскипят, я хочу закрыть дело.

— Нервничаешь?

Островский остался серьёзен.

— Мы оба профессионалы, Линни, и должны делать свою работу. И если ты вообразила, будто обязана спасать Мартина Килиана, я не стану обращаться с тобой в бархатных перчатках. Потому что я железно уверен: это сделал он.

Я знаю, что в зале суда он перемалывал в фарш адвокатов получше меня.

— А с чего такая уверенность?

— Доказательная база против него — сокрушительная. — Он принялся загибать пальцы. — Первое: за день до убийства между ним и доктором Аль-Рашид произошла бурная ссора. Второе: у него сильный мотив. Третье: на момент преступления у него нет алиби. Четвёртое: судя по его реакции, он узнал орудие убийства, когда его предъявили. Пятое: на нём его отпечатки. И шестое… — Островский многозначительно поднял палец, — …мы тем временем сумели зафиксировать на месте преступления и его ДНК.

Эвелин насторожилась. Последнее было для неё новостью.

— Но…

— И, кстати, неоднократно, — перебил Островский, не дав ей возразить. — В виде корней волос, пота и слюны. — Он глубоко вздохнул. — Дело настолько прозрачно, что присяжные вынесут единогласный вердикт за считаные минуты.

Он пристально посмотрел на неё.

— Линни, всё кончено. Пусть признает вину — тогда мы заключим сделку и сократим процесс.

— Нет.

— Я и боялся, что ты так скажешь.

— Я хочу до суда вытащить его под залог.

Островский мягко улыбнулся.

— Я уже заблаговременно позаботился о том, чтобы любое подобное ходатайство было отклонено следственным судьёй.

— На каком основании?

— Линни, ты сама их знаешь, — снисходительно произнёс он. — Опасность побега и опасность повторения преступления.

— Кого, скажи на милость, ему ещё убивать? Остальных врачей в клинике?

— То есть ты признаёшь, что одно убийство он уже совершил? — с улыбкой подметил Островский.

Эвелин прикусила язык.

— Может, и других прикончит — раз уж так хорошо разогнался, — продолжил он. — Кроме того, имеется опасность уничтожения улик.

— Ты это серьёзно?!

— Как ни крути, он тру-крайм-подкастер. Прямой эфир, армия фанатов, связи в следственной среде, в прессе и на телевидении. Он может надавить на свидетелей или задним числом сфабриковать себе алиби.

— Ты его переоцениваешь.

— Это ты его недооцениваешь, — парировал Островский. — Линни! В горле убитой нашли нож с его отпечатками.

— Мне немедленно нужен доступ ко всем материалам следствия. Никаких отговорок. Никаких препон. Никакой шитой белыми нитками тактики проволочек!

— Документы, которые я по тактическим соображениям могу выдать для ознакомления — а сейчас это, скажу прямо, немного, — лучше всего получай напрямую в уголовной полиции, — невозмутимо ответил он. — Прости, если тебе это покажется хлопотным.

Ну что ж, хорошо!

— Будь добр, повтори, пожалуйста.

Эвелин достала из сумки диктофон и включила его.

— Пятница, десятое мая, без малого семнадцать часов. Первый опрос по уголовному делу против Мартина Килиана по параграфу семьдесят пятому Уголовного кодекса в связи с убийством доктора Алейны Аль-Рашид. Место: Дворец правосудия, кабинет старшего прокурора. Только что мне было отказано в доступе к большей части материалов следствия на следующем основании…

Она требовательно поднесла диктофон Островскому под нос. Однако упрямец лишь поджал губы — и слово в слово повторил сказанное прежде.

— Не слишком-то это похоже на сотрудничество, — заметила Эвелин.

— В рамках текущего расследования убийства такой порядок — обычная практика, — отрезал он.

Вот же чёртов мерзавец!

В этот момент дверь распахнулась, и в кабинет шагнул Имраан, а за ним Саджид. Оба — агрессивные, решительные и явно готовые на всё.

— Ты слышал, что сказала адвокат! — прорычал Имраан, перекатывая мышцами под рубашкой.

О боже!

— Это… — Эвелин подняла ладонь, — …сейчас совсем некстати. Будьте добры, ждите за дверью!

— Это твои сотрудники? — вырвалось у Островского, отступившего на шаг.

Имраан и Саджид по-прежнему стояли как вкопанные.

— Вон, чёрт побери! — крикнула Эвелин.

— Это что, у нас теперь новый вариант «хорошего и плохого копа»? — воскликнул Островский. — Не знал, что ты опустилась до таких приёмов.

— Вон! — рявкнула Эвелин, и Имраан