Мера удара. Заиндевелые лица в сумерках - Сергей И. Венедов

«Он обращается ко мне на “вы”», — презрительно подумал Фефа.

— А чё? Нельзя? — буркнул он. — Я ничего плохого не делаю.

И повернувшись к лошадям, заключил:

— Ну и срут же эти клячи!

— Немедленно вернитесь в дом! И больше оттуда ни ногой!

Приказ звучал категорически, чуть резковато.

— Достали! — взорвался Фефа. — Ну прям остобрыдли вертухаи!

И бил носком, как копытом, по мокрой траве.

Адам молчал ровно секунду. Он напрягся, не знал, что делать. Чувствовал, что готов броситься на дурака, но скорее от удивления, а не от антипатии. Да, встреча во дворе с этим диковатым типом его удивила и напрягла. Удивила, что такое создание может быть другом Вальтера, удивила, что он его не застал в комнате. Его всё удивляло в этом парне, который гладил лошадей посреди выгона на виду у всех. Разве место было подходящим?

Но спокойствие быстро вернулось к нему.

— Ладно, — уже сдержаннее сказал он, показывая на «Ладу»-девятку под деревьями. — Я займусь твоей машиной позднее… пошли, тебе надо вернуться в дом.

«Он назвал меня на “ты”, — подумал Фефа. — Надо же».

— Что? Силой поведёшь?

И резким движением Фефа сунул руку в карман куртки, но оружие не достал. Ему было достаточно намекнуть, что оно у него есть. Их взгляды снова скрестились. Лошади на выгоне стали в кружок. Казалось, что солнце сегодня так и не всходило.

— Ну чего ждешь? — с вызовом бросил Адам. — Доставай ствол, коли есть! Давай!

Фефа смотрел на него в упор. И видел в нём не только и не столько мужчину, сколько богатого конезаводчика, барина, вместе с его красавицей женой, которую он ещё не успел повидать, всеми его работниками, с которыми не был знаком, но знал, что, если вдруг придётся с ними знакомится, ему надо будет их всех опередить и вышвырнуть из своего мира, пока они его не вышвырнули. Но в ушах у него продолжала звучать фраза, брошенная Вальтером: «Ты бы знал, кем раньше был Адам…»

Он вдруг почувствовал меньшую уверенность в себе и ослабил руку на рукоятке пистолета. Словно поняв, что Фефа ждёт от него какого-то решения, Адам предложил:

— В общем, ты выбирай: или ты возвращаешься в дом со мной и тихонько сидишь в комнате, или ты затыкаешься, отваливаешь, и твоей ноги никогда больше здесь не будет. Идёт?

Фефа поморщился.

— Ну и напугал он меня, ща затрясусь, — буркнул он, скосив взгляд на лошадей. И почти сразу решил: — Ну раз так, съезжу прошвырнусь в город… пивка попью!

И ничего не добавляя, пошёл к «Ладе»-девятке, забрался в неё и включил мотор. Когда машина исчезла на шоссе, Адам тоже сел за руль, чтобы вернуть свой тяжёлый кроссовер в стойло.

Никакого чувства победы он не испытывал.

В комнате Вера меряла пульс Вальтера, ловя момент, когда его веки приподнимались, и тогда она перехватывала его взгляд.

Дверь распахнулась так резко, что она вздрогнула.

— Ну что ты поделаешь с этим сопливым придурком? — сказал Адам, входя.

— Ты знаешь, Вальтер совсем плох, — оборвала его жена.

* * *

Домик был похож на все другие вокруг. Отгороженный от улицы железной сеткой с калиткой, выложенная плиткой от калитки дорожка, ведущая к крыльцу, маленький квадратный садик, прилегающий к дому с серыми стенами.

Из дома вышла маленькая девочка и уселась на первую ступеньку крыльца. Бледная, худенькая, с грустными тёмными глазами, как многие дети в этом районе, одетая кое-как. Тёмно-коричневые штанишки перекрывала объёмная синтетическая куртка зелёного цвета, явно на вырост, а может, и с чужого плеча. Из-под ядовито-малиновой шерстяной шапочки свисали вьющиеся прядки светлых волос. Одежда, видимо, плохо грела её, потому что девочка обхватывала себя скрещёнными руками и крепко сжимала своё крохотное тело.

«Интересно, сколько ей может быть лет? — пытался отгадать Фефа, всматриваясь в сад с противоположной стороны улицы. — Три или четыре?» Несколько минут малышка сидела, неподвижно глядя перед собой, как будто рассматривала какие-то одной ей ведомые картины, потом как бы очнулась, и, прогоняя картины, наклонилась, чтобы подобрать с земли лежавшую рядом куклу, разместила её у себя на коленях и сунула в рот игрушечную соску, которую вытащила из кармана. Заботливая мать. Заметила ли она мужчину, наблюдавшего за ней с противоположного тротуара, стоя между двух припаркованных машин?

Только через какое-то время, убедившись, что её дитя уснуло, она перевела свои тёмные глаза в сторону улицы, тоже тёмной, несмотря на полдень. Солнце сегодня как будто не вставало вовсе, и под серым-серым небом вся эта длинная и узкая улица, застроенная такими же серыми домами, как этот, была обречена оставаться сумрачной в любое время дня. Зато с утра и до вечера её оглашал шум транспорта — легковушек, грузовиков и автобусов, которые выбирали эту артерию для объезда главных улиц, забитых машинами. Но пока ещё большого движения на улице не началось, и девочка продолжала пристально смотреть через калитку на мужчину, стоявшего на той стороне. Тот неловко ей улыбнулся, но она не улыбнулась в ответ, то ли от испуга, то ли потому, что не привыкла улыбаться. С правой стороны к дому подходил пожилой мужчина в дешёвом тёмно-синем старомодном плаще и засаленной кожаной фуражке из разряда тех, кто родился с погасшим окурком в краешке рта, состарился раньше времени и был обречён кашлять до конца своих дней. Он открыл калитку, чтобы пройти к крыльцу, на котором играла девочка, но заметил незнакомого мужчину на противоположной стороне и, держась за ручку калитки, повернул голову и обвёл его настороженным, неодобрительным взглядом.

И Фефе ничего другого не оставалось, как немедленно ретироваться.

* * *

Стоя у дверей, Адам изо всех сил прижимался спиной к стене деревенской комнаты, стараясь не смотреть в сторону кровати, на которой лежал Вальтер. Он предпочитал рассматривать ночник, пока в глазах не начало рябить от белёсого света. Вера как будто слышала слова, не произносимые мужем, потому что всегда понимала его молчание, угадывая наперёд то, что он ещё только собирался сказать. Если любовь предполагает способность внимательно слушать, то Вера испытывала к Адаму такие чувства, которые редко встречаются у обычных людей, потому что любовь часто умирает от суеты, спешки и глухоты. В эту минуту, как никогда раньше, она была особо внимательна к молчанию мужа, не любившего длинных фраз, объяснений, уговоров, бесконечного подведения итогов. И ещё в большей степени не терпевшего поз и словесного изложения переживаний. Поэтому она не удивилась, когда он, не произнеся ни слова, резко повернулся и вышел из неотапливаемой комнаты, постепенно наполнявшейся