Контрабанда. Я нашла оборотня! - Майя Нур

— Через четыре дня...

— Именно.

Велга кивнула.

— Кто-то наверху занервничал. И очень хочет закончить всё быстрее.

Она продолжила:

— И ещё одно. На этот раз аукцион пройдёт здесь. В Морозовске.

— Где? — спросила Ярина.

— Старый рыбоконсервный завод на южном берегу.

Не на другую дату, а на ближайшую пятницу — через четыре дня, — что означало, что кто-то наверху схемы решил ускориться, и причиной этого ускорения, по всей очевидности, были они сами. Велга также сказала, что на этот раз аукцион пройдёт не на материке, а здесь, в Морозовске, — что было нетипично и говорило либо о нехватке времени на стандартную логистику, либо о том, что Корнеев или кто-то рядом с ним принял решение держать происходящее как можно ближе, под рукой, в пространстве, которое он контролировал лучше всего. Место — старый рыбоконсервный завод на южном берегу бухты, закрытый уже лет десять и числившийся на балансе у одной из городских структур в качестве объекта, ожидающего инвестиционного решения, — что на практике означало, что туда не ходил никто, кроме тех, кому было зачем.

Ярина выслушала всё это и первым делом открыла блокнот, потому что когда обстоятельства менялись быстро, ей нужно было видеть их записанными, чтобы думать о них ясно, — и пока писала, краем слуха отмечала, что Велга и Радим говорили о чём-то ещё, тихо и коротко, и что в этом разговоре было что-то, что они не предназначали для её ушей, хотя и не скрывали специально.

Когда она оторвалась от блокнота, Велга уже замолчала, а Радим смотрел в сторону окна с выражением, которое она умела читать как «принял решение, которое ещё не произнёс».

— О чём вы говорили? — спросила она прямо.

Велга ответила за него:

— На аукционе будет не только товар.

Ярина подняла взгляд.

— Что ещё?

— Реестр.

Велга выдержала короткую паузу.

— Полный. За несколько лет.

Она говорила спокойно.

— Корнеев собирается продать его вместе со всей схемой новым людям из другого региона. Сам он, похоже, выходит из игры.

— Почему?

— Потому что почувствовал запах дыма раньше остальных.

Реестр был именно тем, чего им не хватало, — полным, а не фрагментарным, с именами и суммами, а не только с инициалами и кодами, — и получить его означало получить всё, что нужно для того, чтобы схема стала не гипотезой в блокноте таможенного досмотрщика, а делом, которое нельзя закрыть.

Радим сказал:

— Я пойду на аукцион.

Он произнёс это так, как говорят о решении, принятом не в этот момент, а несколькими часами раньше, пока она ещё не знала о переносе.

Ярина посмотрела на него.

— Каким образом?

— Как товар.

Повисла тишина.

— Это единственный способ попасть внутрь так, чтобы меня не начали проверять ещё на входе.

Он перевёл взгляд на Велгу.

— Она достанет всё необходимое.

Велга кивнула.

— К завтрашнему вечеру у меня будет вещество, которое скроет его природу при поверхностной проверке.

Ярина слушала и чувствовала, как что-то в ней реагирует на этот план раньше, чем успевает его рационально оценить: не страх и не возражение, а острое, почти болезненное нежелание ситуации, в которой он снова окажется связанным в чужом пространстве, только на этот раз намеренно.

Она не сказала этого вслух.

— Мне нужны сутки, — сказала она.

Радим посмотрел на неё.

— На что?

— На мою часть плана.

Она закрыла блокнот.

— Если ты попадёшь внутрь как товар, этого всё равно недостаточно. Мне нужно оказаться на аукционе законно. С основанием для досмотра. И с возможностью забрать реестр так, чтобы потом его нельзя было объявить незаконной уликой.

Это была та задача, которую мог решить только человек с её профессией и её доступом, и она уже знала, как именно, — оставалось только проверить, хватит ли ей четырёх дней.