Мера удара. Заиндевелые лица в сумерках - Сергей И. Венедов

Сидя в машине, Вера нервно докуривала сигарету. Несмотря на тёплую куртку на пуху, её пробирал холод, хотя погода немного улучшилась, небо чуть-чуть посветлело, а дождь превратился в мелкий снег. Машина стояла носом к лесу, и Вера напряжённо всматривалась в стену из тёмных елей, в гуще которых скрылся Адам и что-то долго не появлялся. Она вспоминала о разговоре в сарайчике и свою почти обиду на его резкие слова. Теперь ей стало понятно, что он беспокоился о ней. За годы совместной жизни между ними никогда не было ни ссор, ни тени непонимания. Когда она решила связать свою жизнь с жизнью Адама, она прекрасно знала о его прошлом, о том, кем он был до встречи с ней и каким становился теперь. Это изменение, конечно, происходило с её помощью, и воспоминание о прошлой жизни Адама никак не мешало её любви, хотя и не восхищало.

Она вздрогнула от звука открывшейся задней двери универсала. В машину ворвался холодный воздух. В зеркале заднего вида она увидела руки мужа, которые бросили в багажник сапёрную лопату и небольшую кирку, которой, наверное, удобно было разрыхлять землю. Адам вышел из леса сбоку, поэтому она его не сразу увидела. Железо звякнуло о покрытие багажника, задняя дверь захлопнулась, и только тогда Вера обернулась. Адам неподвижно стоял под мелким декабрьским снежком, застыв в нерешительности, как будто не мог оторваться от этого леса, где он только что похоронил своего друга Вальтера. Наконец он открыл правую дверь, и Вера скользнула за руль.

— Ну как ты?

Вместо ответа Адам коротко вздохнул, очень коротко, как бы говоря, что всё в порядке. Она включила зажигание, подождала, пока муж пристегнёт ремень безопасности, и мягко тронулась с места. Чтобы объехать нелюбимую деревню собаководов, им пришлось сделать большой крюк. Адам ничего не сказал, но, кажется, был рад удлинению маршрута. Дорога домой через просеки и бескрайние поля заняла у них минут сорок, и только в самом конце, в наступающих сумерках, он решил заговорить. Да и то лишь выходя из машины:

— Вот видишь, просто надо было действовать быстро, и всё тут!

На паркинге в темноте их ждала незнакомая машина.

Стоя у окна в гостиной, майор Мареев безучастно смотрел, как хозяин в темноте загоняет лошадей в стойло. Сидевший на кушетке, обитой гобеленом, полковник Никифоров наблюдал за своим подчинённым с нескрываемой иронией во взгляде, близкой к раздражению. При звуке открывающейся двери Мареев отвернулся от окна, а полковник встал с кушетки. Адам вошёл в комнату с видом полновластного хозяина. Он не был знаком ни с майором, ни с полковником, к которому обратился первому, опередив его неизбежный вопрос:

— Уважаемые господа… или товарищи… из полиции, — начал он вежливым, но холодным, скрипучим тоном, не глядя на майора. — Я слышал по радио о случившемся и поэтому прекрасно понимаю, что именно привело вас ко мне этим вечером. Но сразу огорчу вас: сказать мне вам нечего. Впрочем, мне уже давно нечего вам сказать. Так что вот вы ко мне пришли, вы меня увидели, ваша миссия закончена.

И уже направляясь к двери в кухню и оставив её приоткрытой, он всё тем же тоном и не переводя дыхания бросил:

— Прощайте, господа. Всего хорошего.

В эту минуту на свете не было другого человека, который возмутился бы больше, чем майор Мареев, который, сжав зубы и играя желваками, недоумённо смотрел вслед уходящему.

А поскольку ворота хозяйства в этот час были уже закрыты, визитёрам пришлось выходить через калитку.

— Ну как вам этот Борейко? Впечатляет? — спросил начальника Мареев. — По-моему, мы слишком панькаемся с этой публикой!

Полковник кивнул, изобразив подобие улыбки. Слушая отдалённый шум мотора на шоссе, он шёл к своей машине вслед за молодым подчинённым, думая о том, что его жёсткий силуэт есть отражение всего характера майора. «Он, наверное, и в утробе матери уже был таким квадратным, — подумал полковник и спохватился: — А я сам разве не был таким же в его возрасте?» Машина, мотор которой он слышал, вынырнула из темноты и затормозила рядом с ним как раз в тот момент, когда он открывал дверь своей. Он обернулся, чтобы заглянуть внутрь подъехавшей «Лады»-девятки, и сразу узнал водителя. С самого утра портрет Феликса Фагина по кличке Фефа маячил у него перед глазами.

Фефа-чокнутый собственной персоной.

Не подавая виду, полковник развернулся лицом к «Ладе». Фефа как ни в чем не бывало вылез из машины и, щёлкнув пультом, закрыл двери. Мареев открыл свою дверь, не понимая, почему полковник замешкался и не садится в машину. Потому что уже ночь, сыплет мелкий снежок, и силуэта подъехавшего водителя не видать за высокой фигурой Никифорова. Когда Фефа направился к открытой калитке для входа во двор, полковник наконец решился. Он бросился на бандита сзади и обхватил его двумя руками.

— Полиция! Не двигаться!

В жёлтом свете фар Мареев понял, что случилось, и, вытащив пистолет, бросился на выручку, чуть отступив в сторону. Но в эту секунду Фефа нагнулся и сильным движением стряхнул полицейского, который, падая, ударился о бампер «Лады» и упал на руку в грязь. Вытянув обе руки, Мареев наставил пистолет на беглеца и заорал:

— Стоять на месте! Вы арестованы!

Но Фефа уже достал своё оружие.

Какую-то долю секунды они смотрели друг на друга, если, конечно, в темноте и через снег что-то было можно разглядеть. Но их взгляды над крышей служебной машины встретились, и в них вспыхнула неприязнь давних знакомцев. Взгляды скрестились, испепеляя друг друга ненавистью. Неожиданно, не отрывая взгляда от майора, Фефа присел на корточки, схватил полковника за воротник, поднял его из грязи и, прижав к себе, приставил пистолет ему к виску. Марееву ничего не оставалось, как беспомощно наблюдать за движением.

— Ты меня отпустишь! — крикнул Фефа из темноты, но Мареев не ответил.

Нельзя сказать, что Никифорову было страшно в своём красивом пальто, испачканном грязью. Больше, чем страх, его волновал не его внешний вид, а то, что он выглядит глупо и жалко. И болело запястье, на которое он упал в грязь. В голове не к месту мелькнуло: «Говорят, что иногда на суставы кладут повязки с лечебной грязью, чтобы успокоить боль».

— Ты усёк? — снова крикнул Фефа.

Левой рукой, продолжая удерживать полковника, он пистолетом прижал его руку к капоту «Лады».

— Если ты меня не отпустишь, я начну с руки, — снова крикнул он.

Какую-то долю секунду Мареев колебался, не выстрелить ли первым