Мера удара. Заиндевелые лица в сумерках - Сергей И. Венедов

Не спеша двигаясь по коридору, полковник Никифоров молча кивал каждому и каждой, а кое-кому даже адресовал смутную улыбку. Он ненадолго задержался возле прозрачной стены общего оперативного зала. За стеклом, в сигаретном дыму, все его люди усердно трудились, то есть переговаривались друг с другом со сосредоточенными лицами, звонили по телефону, бросали в корзины смятые бумаги, тыкали пальцами в клавиатуру компьютеров, то и дело откидываясь назад на передвижных креслах, чтобы поймать ускользавшую мысль или факт. Курить в офисе не возбранялось, несмотря на общую тенденцию в мире, алкогольные напитки, включая пиво, строго запрещались, но объединяющим признаком всех рабочих столов были кружки, чашки или стаканы с недопитым кофе или непатриотичной кока-колой.

Для начальника горуправления полиции все эти звуки, движения и запахи были знакомой, обычной, повседневной рутиной, чем-то вроде залежавшейся папки с незакрытым делом, которое никто давно не приходил полистать, и оно, всеми забытое, уже ни у кого не вызывало интереса. С этой мыслью полковник продолжил свой путь к туалету. Там по крайней мере он не будет обязан раздавать улыбки и приветствия как мелкую монету.

Человек, возникший перед ним в зеркале умывальника, его испугал. Полковник сразу не понял, что видит своё отражение. В тёмные сталинские годы это лицо могло бы принадлежать стукачу или заплечных дел мастеру. Противная морда. Он почувствовал, как живот ему протыкают каким-то острым предметом наподобие пики, а голову зажало в тиски и сверху, по макушке, били молотом, как по наковальне. От ударов его стало мутить и к горлу подступила рвота. В этот самый момент в зеркале он увидел перекошенное лицо Феликса Фагина, чёртова Фефу, который строил ему рожи. И сразу в нос опять ударил запах мокрой земли и дождя, а по жилам расползлась грязь и горячая кровь. Он схватил скользкое мыло и судорожно стал мыть руки, словно хотел избавиться от этой грязи и собственной желчи.

За спиной у него открылась дверь в кабинку, и оттуда раздался голос выходящего:

— Вам бы домой надо, прилечь, отдохнуть, прийти в себя!

Полковник обернулся на голос и, увидев майора Мареева, нахмурился. Он думал, что один в туалете, а этот… будет ещё давать ему советы. Прямо здесь.

— Вам поручили наблюдать за уборной, майор? — сухо пошутил он.

Мареев не ответил, и полковник, заметив, что тот не решается подойти ко второму умывальнику, закончил вытирать руки, бросил салфетку в корзину и вышел из туалета. Майор вымыл руки, аккуратно вытер с краёв умывальника мыльную пену, быстро окинул взглядом своё отражение в зеркале и тоже нырнул в коридор, повторяя в уме назойливую и нелепую фразу: «…кривоногий и хромой… выбегает… умывальников начальник и мочалок командир!»

* * *

Невысокий и полноватый молодой человек, бормоча что-то себе под нос, катил на мопеде в сгущающихся сумерках после утомительного рабочего дня в большом и шумном хозяйственном магазине, где надо было не на шутку вертеться, чтобы угодить многочисленным клиентам. Особенно трудно ему приходилось с поиском инструментов: когда спрашивали, как найти тот или иной среди тысячи, надо было делать вид, что знаешь, и провожать покупателя точно к нужной полке. Поэтому он с удовольствием спешил домой, даже не сняв рабочий комбинезон и напевая в такт музыке, лившейся из наушников. До его блочной девятиэтажной башни и скромной двушки на пятом этаже оставалась какая-то сотня метров, когда прямо перед ним, по-рыбьи вильнув хвостом, резко затормозила грязная «Лада»-девятка. Мопед чуть было не врезался ей в зад, если бы молодой человек не успел затормозить, чуть не выпав из седла.

— Блин же, ёлки! Надо смотреть! — отчаянно вскрикнул он, упираясь ногами в скользкий асфальт, покрытый корочкой льда, и ещё не разглядев водителя «Лады», из нутра которой через приоткрытое окошко донеслось глухое:

— Ты бы сам смотрел, куда прёшь, му. к на двух колёсах!

Полноватый молодой человек испугался — он всегда и всего пугался. Страх сидел у него в крови с самого детства.

— Извините, — виновато забормотал он, — я вас не видел… Я не нарочно…

Но тот, кто был в «Ладе», его не слышал. Дверца машины распахнулась, и при виде водителя молодой человек открыл рот от удивления.

— Привет, Лёнчик! — небрежно бросил Фефа, весело ткнув его кулаком в плечо. — Струхнул, небось!?

— Фефа… — почти промычал тот, не переставая удивляться.

— Ну чё, зимовать здесь будем, что ли? — осклабился Фефа. — Или у тебя найдётся местечко потеплее?

— Фефа… — продолжал изумлённо лепетать коротышка Лёнчик.

— Может, двинем наконец? — поторопил его тот.

На пятый этаж они поднимались в судорожно трясущемся лифте, воняющем мочой и с кнопками этажей, выжжеными сигаретой или зажигалкой. Стены лифта тоже были расписаны соответственно. Но Фефа сам вырос в таком же блочном доме и ничему не удивился. Через открывшуюся дверь из квартиры пахнуло затхлым домашним теплом и чем-то подгорелым на кухне. Прямо на пороге Лёнчик наклонился, чтобы прильнуть щекой к головке выбежавшей к нему навстречу девчушки лет пяти с длинными тёмными волосами и синими-синими глазами.

— А вот и моя принцесса-баловница! — гордо заявил папашка, не глядя на Фефу. Тот ревниво, почти с болью посмотрел на «принцессу», и Лёнчик перехватил его взгляд. В прихожую выплыла тоже полноватая молодая женщина в халате явно не первой свежести.

— Смотри, Люся, смотри, кто к нам… — бодро объявил муж. — Разместим его у малышей… Давай, Фефа, проходи, — пригласил он, понизив тон, так как ни приход гостя, ни объявление о ночлеге, судя по всему, энтузиазма у жены не вызвали.

Фефа на секунду замешкался, смущённо и в то же время оценивающе глядя на хозяйку. Невзрачная брюнетка, надежды которой на лёгкую и приятную жизнь угасли вместе с набираемой полнотой и единственным утешением которой стало безразличное и покорное молчание в любой ситуации. Так ничего и не сказав, она вернулась на диван и склонилась над шитьём. Швея-надомница, значит. Фефа вспомнил, что Люся никогда не была особо приветливой, подошёл к ней поближе и только тогда заметил на полу рядом с мамой годовалого малыша, играющего в кубики. Тоже молча. Не найдя нужных слов, он вытащил из кармана пачку банкнот, отсчитал несколько и положил на край дивана.

— Вот, на жрачку!

Матрас ему постелили на полу между двух детских кроваток.

— Скажи мне, Лёнчик…

— Что, Фефа?

— Ребята наши… Валерка там,