Весна возмездия - Андреас Грубер

— Вы преподаёте интересные предметы, — начала Эвелин с лёгкого светского разговора и втянула профессора в долгую беседу о факультете, его студентах, его специальности и планах на грядущее лето.

Вопросы были безобидные, и она исходила из того, что ответы соответствуют истине. Незаметно она следила за каждым его движением.

Лишь убедившись, что сможет точно его «прочитать», Эвелин сменила тему.

— Ваша жена недавно умерла в больнице, не так ли? Как вы это пережили?

— А вы замужем? — отозвался он.

— Нет.

— Тогда вам едва ли понять, каково это — потерять спутницу после без малого тридцати лет брака. — Он на секунду поднял глаза, почёсывая затылок. — Простите. Я не хотел вас задеть.

Он раздавил сигарету — уже третью — в пепельнице.

— Бернадетт было пятьдесят восемь. У неё были хорошие шансы победить рак, но операция пошла не так.

И он рассказал Эвелин ту же историю, которую она уже слышала от Килиана, неоднократно и без обиняков возлагая вину за смерть жены на Алейну аль-Рашид.

Когда он умолк, то достал из заднего кармана телефон.

— За несколько часов до смерти она прислала мне вот это.

Он пару раз провёл пальцем по экрану и протянул аппарат Эвелин.

Женщина в голубой ночной рубашке — измождённая, с впалым лицом, на вид чуть за семьдесят, — лежала на боку на больничной кровати, силилась улыбнуться и слабым голосом произнесла всего две фразы:

— Меня сейчас опять забирают на операцию. Надеюсь, после смогу вернуться домой к тебе.

Запись длилась семь секунд.

Нимайер забрал телефон.

— Мы думали, что после этой повторной операции всё наладится. А вместо этого посреди ночи в приёмной перед тобой возникают трое врачей, смотрят тебе в глаза и говорят: «Господин профессор Нимайер, нам очень жаль, но ваша жена скончалась на операционном столе. Реанимацию пришлось прекратить — мы больше ничем не могли ей помочь». — Он глубоко вздохнул. — И земля уходит у вас из-под ног.

— Я не хотел оставаться один. Пытался покончить собой.

Он показал на руках несколько продолговатых рубцов. Свежая сетка шрамов меньше всего походила на бутафорию ради красивого жеста.

Какова вообще вероятность, что человек, всерьёз пытавшийся свести счёты с жизнью, способен сам пойти на убийство?

— Простите за прямой вопрос, — Эвелин кивнула на его руки, — но как вы выжили?

— У соседей в тот день были гости. Дети играли в саду, мяч перелетел через забор. Они тайком перебрались ко мне на участок за мячом и увидели через стекло, как я неподвижно лежу на полу… — Он осёкся, повернулся вбок и указал в центр зимнего сада.

Эвелин на мгновение заметила покрасневшую кожу у него за ухом — он то и дело расчёсывал это место.

— Видимо, моё время ещё не пришло. Терапия вернула меня к нормальной жизни… а с недавних пор я снова преподаю.

— Вы знакомы с Мартином Килианом? — спросила она в лоб.

— В своё время я следил по сводкам за историей со смертью его дочери — об этом писали везде. Довольно драматично.

— Я имею в виду… лично знакомы?

— Мы никогда не встречались. А что?

— И в прошлый понедельник в восемь вечера в «Блэк Ангус Риб Хаус» — тоже?

— Это ещё что такое? Туристическая достопримечательность?

— Нет, стейк-хаус в центре Вены.

Нимайер нахмурился.

— Это Килиан так утверждает?

— Именно. К тому же он сказал, будто вы упомянули, что слушаете все его подкасты.

— Забавно, — буркнул Нимайер. — Я подкасты вообще не слушаю.

Лоб его остался непонимающе нахмуренным. То была первая мимика, которую он позволил себе за последние несколько минут. В остальном, если не считать курения и почёсываний, он всё это время сидел почти неподвижно.

— Килиан стоит на своём твёрдо.

— И вы ему верите? — Нимайер тут же добавил: — Ну конечно, верите — он же ваш подзащитный.

— Честно говоря, я не знаю, кому верить, — солгала Эвелин, чтобы вытянуть из него ещё хоть слово. — Но по выражению вашего лица я отчётливо вижу, что вы что-то от меня скрываете.

Он поднял одну бровь — второе движение лица за всё это время.

— И откуда вы это взяли? Если ваше удостоверение не подделка, вы адвокат, а не специалист полиции по допросам.

— Верно. Только в отличие от полиции я как защитник стою к преступнику ближе, чем следователи. Со мной преступники, как правило, откровенны и доверчивы — а с полицейским всегда стараются скрыть как можно больше.

— И по каким же признакам вы поняли, что я что-то скрываю?

Она развела руками.

— Часто лицо каменеет, когда человек старается не дать себя раскусить. Не хочет выдать ни одного предательского движения. Вот как вы. Но именно это и выдаёт.

— Так значит, в этом всё дело? — теперь он говорил спокойно, почти грустно. — Я не нахмурил лоб, не выпятил нижнюю губу, не закатил глаза, не сморщил нос, не моргнул и не раздул возмущённо ноздри? Серьёзно?

— Многое легче скрыть, когда тело в движении — мимикой и жестами, — возразила она.

— Можно начистоту? Поймите, я как математик не очень-то верю в этот эзотерический психологический бред. Должно быть, вы изрядно отчаялись, раз цепляетесь за такую соломинку.

— Я не верю, что вы не встречались с Килианом.

Он усмехнулся.

— Тут, похоже, желание — отец мысли.

— Судебный психолог…

— Что? — перебил он. — На основании моего бесстрастного поведения заключит, что я лгу? Помилуйте! — Он подался ближе, понизил голос и постукивал пальцем по стеклянному столику. — Со дня смерти жены я нарочно избегаю собственных эмоций. Я не хочу казаться уязвимым. Ни перед кем. И уж тем более — перед адвокатом!

Чёрт! Эвелин закусила губу. А ведь он прав.

— Простите, — откровенно признала она. — Я хотела вас спровоцировать. Вывести из равновесия. Извините, пожалуйста.

Он глубоко вздохнул, подавив приступ кашля.

— Ладно. — Он махнул рукой. — В конце концов, речь о виновности в убийстве. Я вас понимаю. Сделал это Килиан или нет — не знаю; но его мотивы я бы вполне понял. Будь у меня