Призраки Мерри-Холла - Хизер Дейви

В горле стоял ком. Сглотнула. Почему я так реагирую? Почему? Ферн и так на грани.

– Прости, – выдохнула я. – Слушай…

– Забей. – Ферн запихивала учебник в старый, потрепанный рюкзак: одна лямка оторвана и привязана к корпусу веревкой. Что я за мать, какого лешего не купила ей новый рюкзак?

– Есть ручка? – спросила Ферн. – Мне нужно чем-то писать.

Я беспомощно оглядела комнату. Вода с блузки стекала на ковер. Взгляд зацепился за косметичку, из которой торчали тоналка с застывшими подтеками и пересохшая тушь с комочками, потом я посмотрела на груду журналов, валявшихся здесь еще до нашего переезда, на полбутылки красного вина и расческу Ферн с несколькими иссиня-черными волосинами, застрявшими между зубцов. Ни одной ручки. Даже карандаша нет.

– Заедем в магазин. – Я сняла юбку с покосившейся вешалки. – На заправке по дороге в город. Там наверняка есть ручки.

Март 1847

Я влюбилась. Чувства мои не были робкими и нежными, напротив – они походили на бурлящий поток, на реку, разливающуюся после зимней спячки и затопляющую луга. Совершенно неуправляемая любовь заполнила все клеточки моего естества, словно вода, поглощающая зелень и несущаяся на улицы Бодвика.

Находилась я тогда тем не менее в Лондоне, в Ист-Энде. В Уайтчепеле. В овощной лавке, переделанной под временный театр, балаган, куда народ приходил за пенни, чтобы посмотреть нелегальное представление. А я, звезда шоу, в яркой пышной юбке и дешевой бижутерии, выходила на сцену снова и снова, номер за номером, а толпа выплевывала мне под ноги непристойные комментарии.

Это был мой третий выход за вечер, и зал ломился от зрителей. Погода стояла скверная, и многие пришли, чтобы за пенни укрыться от грязи и проливного дождя. В балаган набились и дети всех возрастов: скорее всего, стащили у родителей монетку, чтобы попасть сюда. Мокрые тела плотно прижимались друг к другу: кто сидел, кто стоял, все жаждали развлечения – бодрых песен и уморительных фарсов. Воздух искрил эмоциями.

Мне уже осточертели цветные лампы, освещающие отвратительную яму зрительного зала, грязь, грубые возгласы восторга и восхищения, когда публика впервые лицезрела мои белую, как слоновая кость, кожу и волосы. Поэтому я сразу его заметила.

Он – явно не из тех, кого можно встретить в столь мерзкой дыре, – стоял на галерке позади всего этого сброда, держась за веревку, натянутую для зрителей, чтобы не попадали. Не обращал внимания на громкий хохот и облака дыма от дешевого табака. Он был отстраненный и спокойный. Высокий джентльмен в черном. Строгая шляпа, жесткий ворот, шерстяное пальто с большими рукавами, похожими на вороньи крылья. Сидячие места с обеих сторон от него занимали юнцы. Они вопили, перебранивались и швырялись яблочными огрызками в сидевших внизу легко одетых девчонок с распущенными волосами. Джентльмен оставался ко всему равнодушен, его взгляд искал меня, он слегка поворачивал голову, следя за тем, как я ношусь по сцене в шелковых чулках и пышной юбке. Он словно находился в коконе собственной непроницаемой тишины.

Наши глаза встретились. Мимолетно.

Потом снова. И снова.

Как и каждую ночь, я танцевала, распевая «Правь, Британия!»[1] и «Боже, храни королеву»[2] под бодрый аккомпанемент дребезжащего пианино и стоны скрипки. Перья развевались, лампы мигали, а мой голос взмывал к стропилам, смешиваясь с дымом, зловонием похоти и немытых тел уличных торговцев. Им нравилось шоу. Они обожали меня. Ура-патриотический пыл песен заставлял толпу выть и реветь, топать ногами и без конца выкрикивать мое имя.

Я была хороша. Я знала это. Слишком хороша. Я была любимицей владельца театра. Некоторые девушки из труппы ненавидели меня. Непотребно обзывали за глаза, сыпали колкостями – словами твердыми, как леденцы. Смеялись в голос, радуясь придуманным в мой адрес оскорблениям, и хохот заполнял пространство гримерки. Но я оставалась выше всего этого, ведь я знала, сама не понимаю откуда, что однажды стану великой. Я хранила свое тайное знание глубоко внутри.

Тот вечер стал началом моего величия.

Я закончила номер и посмотрела в сторону джентльмена. Но он исчез. Место, где он стоял, заняли. Я была слегка разочарована, но быстро отвлеклась. Раскланялась, сделала реверанс и спела финальную песенку, до последнего удерживая внимание публики.

Мое выступление вновь сорвало овации. Зрители выли от восторга, размахивая рваными шляпами и бросая жалкие подарки: кто яблоко, кто пуговицу, а кто и медную монету. Меня накрыло гнусным возбуждением толпы, и, прижимая подарки к груди, я удалилась со сцены. Приготовившись к завистливым ухмылкам, открыла дверь в слабо освещенную гримерку. Но там царила странная тишина, задняя дверь была приоткрыта, и внутрь проникал воздух с улицы. Снаружи доносился шум – обычное дело для этого района Лондона, и я не придала ему значения.

Осмотрелась.

В гримерке сидели семь кошек, которые выступали передо мной. Их номер назывался «Хитрые кошки». Интересно, куда делся их хозяин.

Мне стало не по себе, и краем глаза я заметила какое-то движение сбоку.

Замерла.

Из полумрака шагнул человек, и мне на голову словно вылили ушат ледяной воды.

Через секунду я узнала того самого джентльмена, которого видела на галерке. Молчаливого незнакомца. Меня немного отпустило. Я выдохнула.

– Соберите свои вещи, мисс Долли Дав, – велел он голосом глубоким, как полночь, который струился по моим венам, словно вино. По его губам будто прошлись красной помадой, они были мягкими и полными, и мне захотелось коснуться их, проверить, не провалится ли мой палец в эту бархатистую плоть. – Мы уезжаем.

– Сэр? – Ноги дрожали, но я старалась не показывать страха.

– Некто, – он загадочно улыбнулся, – сообщил об этом балагане, пожаловался на нарушения общественного порядка. Прямо сейчас полиция прочесывает район. Неужели вы не слышите?

Я прислушалась к шуму с улицы. Крики, удары, – очевидно, там шла драка.

– У них собаки и дубинки. Они арестовали нескольких артистов и, конечно, дебоширов из зала, которые рванули через главный вход.

Я судорожно вздохнула. Ладони стали липкими, яблоко выскользнуло, глухо стукнулось об пол и закатилось под стол.

– И вас, звезду шоу, тоже арестуют, если вы немедленно не покинете это место.

– Но…

– Вас оштрафуют или отправят в исправительный дом.

– Но я не могу уйти! Это мой единственный источник дохода. Я должна остаться, сэр. Конечно, у меня есть брат, он работает, но его денег едва хватает, а с тех пор, как умерла наша мать…

– Тогда предстаньте перед судом, мисс Дав, пусть там решат вашу судьбу. – Он выпрямился и сделал шаг к выходу. Меня начали одолевать сомнения. –