Искатель, 2010 № 10 - Журнал «Искатель»

— И что профессор Ситников? Вы не закончили...

Честно говоря, Горин и сам не знал, что там такое профессор Ситников. Он думал, что магистр сразу выдаст себя. Но, оказалось, что он тут совершенно ни при чем. И мало ли на свете малиновых «девяток»?

— Ситников... Ситников... — сказал Горин. — Никакого профессора Ситникова не существует!

Збруев опять обернулся, рискуя врезаться в столб. Он посмотрел на Горина с таким неподдельным изумлением, что все его сомнения окончательно развеялись.

17

Логово магистра было похоже на храм, где поклоняются всем мировым религиям, вместе взятым. Или, что вернее, — апологет любой религии мог найти себе тут значимый уголок.

На восточной стене висели христианская икона, мусульманское полотенце, иудейская шестиконечная звезда. В шкафчике за стеклом стояло какое-то многорукое индийское божество. Не хватало разве что славянских языческих идолов.

Горин едва удержался, чтобы не прыснуть со смеху: в углу, на деревянной тумбе, которая явно была реквизирована у какого-нибудь не модного нынче бюста Ленина, царил аппарат УВЧ. Горин сразу постиг весь шарлатанский смысл этой рухляди. Ведь каждый клиент когда-то в своем гайморитном детстве ходил на всякие прогревания и видел такой аппарат: роботообразный, с длинными чахлыми руками, которые тянутся к тебе, а вместо ладоней — черные резиновые круги... Суть, конечно, была в том, чтобы пациент сразу почувствовал, кроме мистической, еще и дополнительную медицинскую атмосферу, и сразу зауважал мудрого магистра.

Он между тем переоделся в какую-то длинную темносинюю мантию и разгуливал по кабинету, мелькая под своей величественной униформой манжетами полосатых брюк. Привычным жестом зажег свечу на столе, а на какой-то узорчатой резной табуретке — запалил индийское курение, чего Горин просто терпеть не мог. Вдруг, с еще не погашенной спичкой в руке, Збруев обернулся и сказал, глубоко и весомо:

— Я знаю способ, как отблагодарить вас, Юрий Петрович. Нечто более значительное, чем гонорар за рекламную статью.

— Неужели? — удивился Горин.

— Я могу дать вам самое главное для творческого человека, — продолжал он чуть более загробным голосом. Я подарю вам вдохновение, которым вы сможете управлять, как вам заблагорассудится.

— Прямо здесь и теперь? — спросил Горин, прихлебывая кофе из маленькой глиняной чашки.

Збруев не пожелал уловить иронию.

— Обычно я беру за эту операцию... — он помолчал. — Ну, не скажу. С моей стороны это будет просто неким бонусом.

— Операция будет проходить под наркозом? — как можно серьезнее спросил Горин, непроизвольно оглянувшись на аппарат УВЧ.

— Ну что вы! Операцией я называю транс. Проше говоря — сеанс гипноза.

Горин понял, что завелся. Никому еще не удавалось его загипнотизировать, хотя попыток — со стороны «уникальных» объектов, тусующихся в газете, — было немало. Вот сейчас — здесь и теперь — он и разоблачит очередного волшебника: пусть выскочит, как всегда, из-за ширмы жалкий толстячок Гудвин с рупором... А ведь собирался, паскуда, дать Страшиле мозги, Железному дровосеку сердце... Кофе, между прочим, был у магистра отвратительный.

— Для этого надо всего лишь лечь на кушетку, — с пригласительным жестом произнес магистр и, уже в конце жеста, смахнул с клеенки какую-то газету. Газета упала на пол, Горин заметил: это была «Московская страшилка», номер месячной давности, с изображением условного пугала на обложке... Горин присел, усмехнулся:

— Может быть, сначала интервью? А то ведь если транса не получится, как-то неловко будет нам говорить о том, чего нет.

— Есть, дорогой мой! Все есть. И интервью тоже есть, — добавил Збруев и с ловкостью фокусника извлек из глубины своей мантии пачку бумаги.

— Ага, — догадался Горин. — Вы уже все за меня написали. Что ж — тем лучше. Давайте тогда транс. Только мне не бумага нужна, а дискета, чтоб это все не набирать.

— Будет вам дискета, — заверил магистр и мягким толчком в грудь уложил Горина на кушетку.

И в этот момент Горин понял, что уже снял ботинки. Но вот когда он их снял, почему-то не помнил...

Голос магистра звучал в его ушах: ровный, низкий, лишенный какой-либо окраски. Ботинки стоят на полу, а в них носки... Перед глазами белый потолок, и в этом белом рождается... Нет! Это будто кино... Его воспоминание... Горин идет по деревне, идет к колодцу, а навстречу, с коромыслом, — колдунья... Горин сидит на траве, склонившись над сундуком, развязывает полотняный мешочек, а в мешочке...

И дальше, фоном, — слова, которые Горин как бы слышал, но знал, что забудет, когда проснется, — ровный голос магистра:

— Пугало. Страшное пугало. Большая, черная, ужасная пуга. Ты очень, очень боишься этой пути. На свете нет ничего страшнее, чем пугало, огородное пугало. И отныне ты будешь трепетать, замирать, цепенеть... Как только увидишь пугало. Страшное огородное пугало.

18

Это была реальность — зримая, ощутимая, но все же какая-то ненастоящая. Горин знал, что лежит на кушетке в кабинете магистра, но в то же самое время он был на огороде и развязывал полотняный мешочек. В мешочке оказался какой-то серый порошок, похожий на пепел. Запах у порошка был приятный, перечный. На мешочке были буквы, выведенные химическим карандашом — MX.

— Что это такое может быть — MX? — пробормотал Горин, ни к кому конкретно не обращаясь.

— Мышиные хвосты... — страшным шепотом сказала Анна.

Горин с удивлением поднял на нее глаза. Это была взрослая Анна, в короткой юбке, с дразнящими ногами... А сам Горин лежал на кушетке, и над ним стоял магистр Збруев и что-то сыпал на него сверху щепотью...

— Здесь, в книжке, тоже есть MX! — подал голос Игорь Кошелев, сидевший в отдалении с древней книгой на коленях.

Анна развязала второй мешочек, там оказались какие-то засушенные цветы.

— А тут что написано? — спросил Горин.

— А... Ой! — недоуменно воскликнул она. — Как-то оно не по-русски.

— Покажи, — попросил Горин. — Да это же английская буква «эф»!

Он взял в руки мешочек с надписью «AF» и понюхал его содержимое. Цветы пахли лимоном, хотелось взять щепотку и положить на язык.

— Дайте посмотреть, — сказал Кошелев.

Все это было похоже на сон, когда спишь и знаешь, что спишь. Горин лежал на кушетке, тем самым доказывая магистру Збруеву, что никакому гипнозу не поддается, хотя гипноз как явление, безусловно, есть. Но лежащий на кушетке Горин был маленьким, двенадцатилетним. А вот современная его ипостась сидела на огороде, в реальности, которой уже не было нигде...

— В книжке есть и такие буквы... — задумчиво проговорил Кошелев, и одновременно это был магистр Збруев.

Он положил книгу на край сундука, а здесь — на край кушетки, и принялся перебирать мешочки. Отложил еще один, заглянул