Искатель, 2010 № 11 - Журнал «Искатель»

Юристам, насколько мне известно, логику преподают... Даже современная официальная наука не отрицает принадлежность человека к числу живых существ, населяющих эту планету. А вся биологическая жизнь на Земле, как известно, подразделяется на три царства: растения, грибы и животные. Итак, мы вынуждены причислить человека к одному из этих царств. Поскольку мы не перерабатываем солнечную энергию в хлорофилл, подобно растениям и не произрастаем в виде плодовых тел из мицелия, как грибы, зато способны к активному передвижению, как большинство животных, значит, мы — животные. Но последние, в свою очередь, также подразделяются на множество классов. Если оставить в стороне червей, ракушковых, насекомых, паукообразных и им подобных, то остаются рыбы, земноводные, пресмыкающиеся, птицы и млекопитающие...

— Я вас еще раз предупреждаю, — заметил председательствующий, — о недопустимости еретической пропаганды.

— Но, ваша честь! Я сейчас не выхожу за рамки утвержденной школьной программы по биологии.

— Ладно. Продолжайте. Только по существу, иначе я вас снова прерву.

— Хорошо, — кивнул Данилов. И затараторил, переходя почти на скороговорку, словно чернокнижник, спешащий произнести заветное заклинание: — Поскольку мы не умеем дышать под водой, не откладываем яиц и не летаем, зато мы теплокровны, живородящи и вскармливаем своих детей молоком, нас логично отнести к последнему классу — к млекопитающим. Класс млекопитающих делится на три подкласса: на первозверей — они самые примитивные, имеют некоторые признаки рептилий и почти все уже вымерли; на сумчатых — ну, к этим, за отсутствием сумок, нас отнести сложно; и на плацентарных, или высших, зверей. Их отличительный признак — рождение в относительно развитой стадии. Признак этот отличает и людей. Известно более двадцати отрядов плацентарных. Это и грызуны, и рукокрылые, парно- и непарнокопытные... Все они — со своими копытами и рогами — не очень-то похожи на нас. Но есть среди этих отрядов один, несколько семейств которого сходны с человеком буквально по всем параметрам. Вплоть до подверженности одинаковым болезням и дурным привычкам. К примеру, кровь шимпанзе можно переливать человеку без всяких вредных последствий...

— Подсудимый! Вы за кого нас держите? — возмутился Иван Христофорович. — Суду давно понятно, к чему вы клоните. Но если вы полагаете, что мы станем спорить с дарвинистами-эволюционистами, так вынужден вас разочаровать — мы не для этого собрались.

— Но почему?! — в бессильной злобе воскликнул Данилов. — Почему вы, суд, признаете результаты генетических экспертиз при установлении отцовства, но игнорируете результаты аналогичных исследований в качестве доказательства родства человека с приматами? Ведь в геномах наших видов родство записано аршинными буквами! Оно почти стопроцентно!

— Вопросы суду не задаются, — строго одернул его Триединое, — а если у вас есть еще что — говорите. Только, будьте любезны, без этих ваших... обобщений. Извольте говорить о своих родственниках, о наших не надо. И, повторяю, мы не будем спорить ни с вами, ни вам подобными, мы будем продолжать вас разоблачать.

— Но, помилуйте! Взгляните правде в лицо! Достаточно же сходить в зоопарк, посетить там вольер с высшими обезьянами, чтобы визуально, наглядно, так сказать...

Тут поднялся прокурор Славин.

— Довожу до сведения суда, — заявил он, — что в соответствии с Постановлением Святейшего Синода от третьего дня сего месяца упомянутые животные признаны «кощунственной пародией на замысел Творца», а потому изъяты из всех зоопарков страны, с формулировкой: «Дабы не вводить посетителей в грех и во избежание возможных соблазнов».

Зал встретил это заявление аплодисментами. Иван Христофорович кивнул обвинителю и, нахмурившись, обратился к подсудимому:

— Данилов, имейте в виду: по закону я не могу ограничить вас во времени, но всякие попытки излагать обстоятельства, не имеющие отношения к рассматриваемому уголовному делу, будут мной немедленно и жестко пресекаться.

— О чем же мне тогда говорить? — развел руками подсудимый.

Да, Семен Яковлевич, вот так вот, господин профессор, подумала я. Это вам не наивному, доверчивому юношеству мозги засорять. Здесь перед вами аудитория иная — мужи, умудренные опытом и отягченные знаниями, таких логической эквилибристикой не проймешь. Небось, перед студиозусами, гоголем ученым хаживая. уверенней себя чувствовали? А стоило вас ухватить покрепче за ушко да вытащить на яркое солнышко, как вся ваша самоуверенность, аки позолота с ложного кумира, и обсыпалась! Спесь, где твое жало? Ересь, где твоя победа?

— А такие слова, как «раскаяние», «покаяние» для вас ничего не значат? — укоризненно шевельнул бровями председательствующий. — Вы же, как-никак, православный. Во всяком случае, по паспорту.

— Ах вот что, — пробормотал Данилов. — Впрочем, чего же я, наивный глупец, ждал? Что ж... тогда мне нечего больше добавить. Нет! Еще одно...

Подсудимый несколько секунд, моргая, оглядывал суд. Странно, но, по-видимости, он только сейчас понял, что потерпел фиаско. Как в процессуальном, так и в нравственном смысле. Однако примириться с этим фактом, с упрямством истинного фанатика, не желал.

Вдруг Данилов резко повернулся к прокурору и, набрав в грудь воздуху, выкрикнул каким-то надтреснутым, срывающимся на несолидный фальцет голосом:

— Бросьте ваши устрашенья, у науки нрав не робкий, не заткнуть ее теченья вам своей дрянною пробкой!

Этот хамский стишок (подозреваю, заемный), должен был, вероятно, уязвить Славина, но в действительности наглядно продемонстрировал окончательное духовное банкротство подсудимого.

— Ну, довольно, — заявил Иван Христофорович Триединов, поднимаясь. — Суд удаляется на совещание для вынесения приговора.

— Прошу всех встать! — звонко скомандовал секретарь.

Потекли долгие минуты ожидания.

Пока все с нетерпением ждали возвращения суда из совещательной комнаты, я, чтобы скоротать время, поспорила со спецкором «Московского богомольца», Станиславом Крапивиным. Стас с пеной у рта утверждал, что приговор наверняка будет более жестким, нежели предложил гособвинитель. Имея в виду отсутствие раскаяния и общественную значимость. Я же резонно возражала, что Иван Христофорович давно и повсеместно известен своим милосердием, а потому избранная им мера наказания никак не может оказаться суровее запрошенной прокурором. Не без гордости констатирую, что ваша покорная слуга вновь проявила прозорливость.

Суд в своем приговоре полностью подтвердил как доказанность вины подсудимого, так и квалификацию его действий. Согласился суд и с предложенным обвинителем наказанием, однако лишь в основной его части. Дополнительную же санкцию, в виде лишения права занимать определенные должности, счел излишней.

После оглашения приговора в зале зашумели. И не могу сказать, что одобрительно. Слышались даже отдельные выкрики вроде: «Почему так мягко?», «Пожизненное кощуннику!», «Оскопить — и на лесоповал!» и, прошу прощения, «Каплун в ермолке». Впрочем председательствующий моментально пресек эти стихийные проявления.

Скажу по секрету, что и мне самой подобная реакция зала была отчасти близка. Во всяком случае, понятна. Но порядок есть порядок. Кроме того, по трезвом размышлении, приговор был постановлен совершенно справедливый — законный и обоснованный. В конце концов, цель мирского правосудия отнюдь не месть. Ибо сказал