Со льдом - Ивар Лёкке

Мортен непонимающе выгнул бровь. Андреас рассмеялся.

– Простите. Прошло столько лет, а никак не привыкну. Стоит начать говорить, и все тотчас же превращается в лекцию. Постараюсь держать себя в руках и быть кратким. Так что вы хотели узнать, детектив?

Соренсен запустил диктофон.

– Итак, почему Хагалаз?

Профессор откашлялся.

– Если следовать древненорвежской традиции, правильнее говорить Хагалль. Хагалаз – древнегерманская версия этой же руны, слегка отличающаяся по написанию.

Антреас Вэтте пододвинул к себе лист бумаги и уверенными штрихами начертил две руны – одну, напоминающую зачеркнутую палку, и вторую, похожую на букву N с задвоенной перекладиной. Мортен помнил, что в протоколе осмотра тела присутствовали оба символа. Как будто преступник никак не мог определиться, какая из версий ему нравится больше.

– Хагалль – первая руна второго атта, символизирующая соединение воздуха и льда, разрушительную силу природы. «Град – холодные зерна, и ливень со снегом, и пагуба змей», – нараспев проговорил Андреас. – Так гласит старонорвежская руническая поэма. Как видите, речь здесь идет о чем-то опасном, стихийном, не поддающимся человеческому контролю. Хагалль напрямую связана с древнескандинавской богиней Хель, хозяйкой мира мертвых. И так как в скандинавской мифологии существует три нижних мира, в паре с Хагалль обычно идут еще две руны – Наутиз и Иса. Первая отсылает нас к Нильфхейму, миру тумана и стужи. Вторая – к Йотуннхейму, ледяной родине инеистых великанов. Все три элемента вместе ассоциируются с разрушением, которое, однако, преследует одну цель – очищение и расчистку пространства для чего-то нового.

Мортен нахмурился. Слова Андреаса Вэтте звучали как полнейшая бессмыслица.

– И как, по-вашему, это связано с руной на запястье Лины?

– Что ж… – Профессор скрестил перед собой руки. – На этот счет у меня есть несколько теорий. Как я уже сказал, Хагалль имеет глубокую связь со стихиями и человеческим прошлым. Это руна-предостережение. Руна, подталкивающая к осмыслению старых ошибок.

– И в чем же ошиблась Лина? Оказалась не в том месте не в то время?

Андреас Вэтте поднял на Мортена серьезный взгляд.

– Руны не дают ответов, детектив. Они учат задавать вопросы. И заглядывать в глубь вещей в поисках верных смыслов.

Что ж, очевидно, из Соренсена получился бы так себе викинг. Современный норвежский, где слово означало ровно то, что было записано в словаре, нравился ему куда больше мудреных символов со сложным толкованием и многовековой историей.

– Хорошо, давайте зайдем с другой стороны. Если руна – часть ритуала, о каких именно действиях идет речь?

Профессор поправил очки.

– Боюсь, и здесь у меня не будет для вас однозначных решений. Так как Хагалль напрямую связана с миром мертвых, она широко использовалась в древних шаманских обрядах. Некоторые племена приносили с ее помощью дары великанше Урд, одной из норн, плетущих нити судьбы. Другие защищали дома от воздействия непогоды. Когда я занимался раскопками в южном Нордланде, мне несколько раз попадались остатки древних срубов с высеченным над козырьком двери символом Хагалль. Также было распространено поверье, что в сочетании с Исой и Наутиз эта руна может оградить людей от вторжения великанов из нижних миров. Или, если говорить проще, встать на пути льда, холода и туманов.

– Суровая зима.

– В общем и целом, да. В «Песне о трех девах» как раз говорится о таком. Вот. – Андреас Вэтте повернулся к книжному шкафу за своей спиной и безошибочно извлек с полки тонкий томик. – «Легенды Сорфьорда». Собраны в тридцатые годы моим наставником из Нурда. Сейчас.

Он перевернул несколько страниц.

– Когда зима приходит с севера раньше ворона и лед сковывает душу прежде воды, – нараспев зачитал профессор Вэтте, – нужны три жертвы. Три чистые девы, чья кожа бела, а кровь лишена скверны. Хагалль – чтобы остановить снег. Наутиз – чтобы растопить лед в сердце земли. Третья, Иса…

– Третья? – Мортен уставился на Андреаса как на сумасшедшего. – Вы это сейчас серьезно?

– А чего вы ждали? Во многих культурах три – мистическое число. Для скандинавской мифологии не меньшим значением также обладало число девять, соответствующее количеству миров…

– Девять?!

До профессора, кажется, только сейчас дошло, что разговор велся о реальных девушках, а не о философских концепциях. Он замолчал, нервно сняв очки. Помассировал переносицу, нахмурился, надел снова.

– Простите, – пробормотал он. – Господи, мне так жаль. Я… Я…

– Вы снова забылись и начали читать мне лекцию. Ясно. – Разговор нравился Мортену все меньше и меньше, но раз уж он начался, имело смысл разобраться до конца. – Значит, три руны, три жертвы. И все ради того, чтобы остановить наступающий холод.

– Еще раз подчеркну, детектив, – проговорил Андреас с легким волнением. – То, что я рассказал вам, не более чем теория. Одна из возможных трактовок. Не обязательно, что в нашем… случае все именно так.

– Я понял.

Они ненадолго замолчали. Профессор Вэтте нервно переводил взгляд с Мортена на книгу и обратно. Рука его несколько раз рефлекторно тянулась к очкам, но на полдороге останавливалась и вновь опускалась на столешницу.

Соренсен заговорил первым.

– Скажите, профессор. То, что вы сообщили мне… Вы сами в это верите?

– Ну что вы. – Андреас тихо рассмеялся. – Мы с вами живем в двадцать первом веке, детектив, и прекрасно знаем, что на погоду куда больше влияют таяние льдов и выбросы заводов в атмосферу, а вовсе не человеческие жертвоприношения. Все, что нам удается узнать о древней культуре – обряды, ритуалы, традиции, – лишь отголоски того времени, когда у людей преобладало магическое мышление. Думаю, вам также прекрасно известно, что навык выстраивать взаимосвязь между причиной и следствием формируется в человеческом мозгу лишь в поздний подростковый период – а у некоторых не формируется никогда. Древние племена приносили жертвы и наблюдали за природными явлениями. И иногда – иногда! – получалось так, что после убийства юной девы зима отступала. Причина – следствие. Мы с вами понимаем, что связи нет, но на заре цивилизации никто не знал о циклонах и движении планет. Взять тот же Йоль, время без времени, время без солнца. Проще воспринимать полярную ночь как период, когда тьма на время победила свет, ведь другие объяснения на тот момент были технически невозможны. Так и с легендой, которую я рассказал. Философская концепция, не более.

Мортен кивнул, выключая запись.

Разговор с Андреасом оставил тягостное впечатление. Хотелось выйти на улицу, подставив лицо солнцу, но небо было затянуто тучами, и вряд ли в оставшиеся от короткого светового дня два часа погода могла бы проясниться. Из школьной программы Соренсен смутно помнил что-то об угле наклона Земли. Жаль только, что переносить темный период от этих знаний легче не становилось.

Оставив профессора Вэтте готовиться к лекции, Мортен вышел в главный зал. Народу прибавилось – на выставленных напротив интерактивного экрана раскладных стульях сидело человек пятнадцать разновозрастных молодых людей. Они переговаривались, оживленно показывали что-то друг другу на