Призрачный амбар - Джон Вердон

Он остановился у переднего двора, заросшего чертополохом и колючей ежевикой по пояс. Вышел из машины и осторожно направился к дому. Жалюзи были опущены, чёрные полосы плесени на обшивке придавали строению заброшенный вид. Единственным признаком жизни служил оглушительный ритм какой-то неблагозвучной музыки.

После того как Гурни несколько раз настойчиво постучал, хлипкую дверь открыл мужчина, поразительно похожий на того, кого Гурни видел в прошлый раз. Разве что волос на голове у него было больше, морщин на сальной коже меньше, а лицо и руки покрывали тюремные татуировки.

— Чего?

Голос у него был таким же грубым, как у отца, отчего Гурни испытал неприятное дежавю.

Гурни улыбнулся. — Я живу в конце дороги, наверху. Сегодня под утро кто-то убил одно из наших животных. Мы подумали, вдруг вы видели или слышали, как кто-нибудь проезжал мимо.

Мужчина настороженно посмотрел на него, словно заподозрил подвох. — Это вы о чём?

— Сегодня за час-два до рассвета кто-то проехал по этой дороге. Вы не слышали и не видели никаких машин? Вообще ничего?

Его рот расплылся в туповатой ухмылке. — Проклятые совы.

— Вы слышали сегодня утром сов?

— Пристрелить их нельзя, проклятых. Они под защитой закона. — Последние слова он произнёс с презрением. — Какая вообще польза от этих проклятых сов?

Гурни пробрался обратно к машине сквозь враждебные заросли и поехал дальше вниз по дороге.

По мере приближения к дну долины ущелье расширялось. Домик, к которому он направлялся, стоял в стороне от дороги, среди густых зарослей тсуги. Местные жители посмеивались над этим местом. По словам Джима Смитерса, для отопления и готовки там имелась только старая железная дровяная печь, для освещения — керосиновые лампы, а воду из неглубокого колодца поднимали ручным насосом.

Но именно эта деревенская неустроенность и составляла главную прелесть домика. Смитерс по секрету рассказывал, что бруклинские хипстеры готовы платить вдвое дороже, чем за комфортабельный номер в отеле, лишь бы терпеть лишения на лоне природы: просыпаться среди ночи от воя койотов и мёрзнуть от сквозняков, гуляющих через незаконопаченные щели между брёвнами.

Подъехав к зарослям тсуги, Гурни первым делом увидел огромный пикап, пожиравший бензин, — совсем не похожий на машину городского хипстера. Он припарковался позади него, вышел и пошёл по затенённой тропинке к домику. На скрипучем крыльце жилистый мужчина складывал дрова. На спине его футболки красовался логотип «Металлоконструкции „Норт-Маунтин“».

Мужчина повернулся, держа в каждой руке по полену. Он посмотрел на Гурни с лёгким любопытством, с каким можно разглядывать необычный пень.

Гурни спросил, не проезжал ли кто-нибудь раньше по дороге.

— Это вы про сегодняшнее утро?

— Да. Пока было темно.

Тот покачал головой. — Я приехал только на рассвете. Дров наколоть для следующих постояльцев. В темноте топором не помашешь.

— Вы хозяин этого домика?

Мужчина коротко, презрительно хохотнул. — Хозяйка живёт на юге штата. Платит мне, чтоб у постояльцев дрова были, чтоб зверьё не забиралось, змеи всякие. У неё ещё один такой домик есть. Тот ещё хуже. Туда даже на машине не подъедешь. Приходится идти по тропе, а как дождь — она в ручей превращается.

Гурни поблагодарил его и вернулся к машине. Прежде чем ехать обратно наверх, он долго разглядывал большой чёрный пикап. Тот походил на машину с зернистой записи камеры наблюдения. Но трудно было представить, чтобы человек, подрабатывающий заготовкой дров и уборкой домика, а днём работающий на предприятии по изготовлению металлоконструкций, оказался ещё и наёмным убийцей альпак, связанным с Гладстоном.

Позднее в тот же день Джим Смитерс приехал на тракторе с навесным экскаватором и выкопал яму в месте, которое выбрала Мадлен. Он, похоже, остался доволен сотней долларов, предложенной Мадлен. Немногословный по натуре, он не задал ни одного вопроса.

На закате Гурни и Мадлен пришли в сарай, завернули мёртвую альпаку в мягкую фланелевую простыню и вдвоём отнесли к открытой могиле. Они осторожно опустили её вниз, словно боялись потревожить сон. Когда могилу засыпали землёй и положили сверху плоскую плиту голубого камня вместо надгробия, они ещё немного постояли рядом, глядя на багровое небо.

Возвращаясь с поля, Мадлен спросила, не согласится ли он остаться с ней на ночь в доме. Из её тона и выбора слов было ясно, что приглашение ограничивается ночлегом. Он согласился остаться и предложил занять одну из спален наверху. Похоже, такой вариант её устроил.

Незнакомая постель и душевное потрясение минувшего дня не давали ему покоя, но по-настоящему лишали сна мысли о себе, о Мадлен и об их браке.

С первых лет службы в полиции Нью-Йорка он верил, что быть детективом — искать правду, скрытую под ложью, — его жизненное предназначение, естественное место в мире. Но что, если этот образ себя — борца за ясность — лишь светлая поверхность чего-то более тёмного?

Когда он наблюдал, как другие стараются утвердиться в жизни и укрепить своё положение, ему виделось лишь стремление к расширению, к возвеличиванию себя — материальная ненасытность, которую он презирал. Но существовал и более тонкий способ доказать собственную значимость: не расширяя свои владения, а углубляясь в одну область. Сосредоточившись на какой-то одной стороне жизни в ущерб всему остальному.

В ущерб всему остальному. Эти слова вызывали тревожный вопрос: от чего он отказался ради ощущения собственной значимости и своего представления о том, кто он такой?

Лёжа один в гостевой спальне дома, где он больше не жил, он с болезненной ясностью понимал: одной из цен за его одержимую сосредоточенность стал разрушенный брак. К этому привели бесчисленные решения, подтачивавшие их союз: каждое начиналось со слова «я», и ни одно — со слова «мы».

Их союз не распался. Его никогда не было.

В эту минуту, лёжа в темноте, он почувствовал страшное одиночество.

За завтраком, сидя напротив Мадлен за маленьким столиком у французских дверей, он молчал. Почти не замечал, насколько больше стало за ночь цветков на старой яблоне. Как на лесистом холме за прудом появились молодые листья всевозможных оттенков зелёного. Как пруд стал таким же синим, как небо.

Когда они доели овсянку, он отложил ложку и сказал: — Я пришёл к выводу, что мне следует отказаться от этого дела.

Её ложка замерла на полпути ко рту. Она медленно опустила её.

— То, что случилось здесь, — моя вина, — сказал он. — Моё безрассудное стремление разворошить осиное гнездо в Гладстоне повлекло куда больше последствий, чем я ожидал. Гораздо больше. Моя слепота опасна. Ты будешь в большей безопасности, если я отступлю.

— Найти и остановить людей, которые творят такое… — Её