Familia. Две женщины, две правды, одна тайна - Лорен Э. Рико

– Это моя жизнь и, следовательно, мой материал. Мой и больше ничей. И, если ты не настолько заинтересован в том, чтобы получить его, чтобы дать мне возможность рассказать эту историю по-своему – так, как хочу рассказать ее я, – то я займусь этим как фрилансер. Я могу назвать десяток других изданий в этом городе, которые с восторгом примут мое предложение.

Его алебастровая кожа под чертовски сексуальной щетиной начинает краснеть.

– Пожалуйста, не заставляй меня делать это, – говорит он сквозь зубы.

– Ты здесь главный редактор, Макс. И можешь делать все, что захочешь, – напоминаю я. – Если ты дашь мне шанс, я тебя не подведу. Но если ты не находишь возможным сделать это, то я не могу представить свое будущее здесь, во «Флюксе».

Как только эти слова слетают с моих уст, я понимаю, что это правда – дело действительно обстоит именно так. Закрываю глаза и жду его решения. И мне не приходится ждать долго.

– Что ж, Гэбби, – очень тихо произносит он. – Боюсь, мне придется тебя отпустить.

Я открываю глаза и киваю, как будто ожидала этого с самого начала. Как будто я знала, что этот разговор закончится тем, что я покину «Флюкс», – как это и происходит. Как будто я всерьез намеревалась отказаться от того единственного, что еще не числилось в списке моих потерь – и что я теперь потеряла.

Наши дни

Меня называли la pequeña madre – маленькой мамой, – потому что я вечно возилась с куклами-пупсами. Я надевала на них подгузники, давала им бутылочки и укачивала, сидя в том же самом черном деревянном кресле-качалке, в котором моя мать укачивала меня саму, когда я была младенцем. Когда мои родители сказали, что скоро у меня появится братик или сестричка, я пришла в восторг – выходит, мои молитвы были услышаны! Теперь я стану la pequeña madre уже по-настоящему – с настоящим ребеночком, которого я буду любить и о котором смогу заботиться.

Я провела немало долгих бессонных ночей, глядя в потолок и думая о том времени в моей жизни. Насколько я могу судить, это и есть точка отсчета. Ожидая братика или сестричку, я была по-настоящему счастлива в последний раз. Если бы только я могла остановить время – заморозить его! Потому что раз – и все в моей жизни пошло прахом. Только что у меня были счастливые, веселые, покладистые родители, которые меня обожали. Мы были небогаты – черт возьми, нас нельзя было отнести даже к среднему классу, но у нас троих были мы сами и у нас была любовь. И этого нам было более чем достаточно.

Пока всему этому не пришел конец.

Посреди ночи меня разбудили истошные крики моей матери. У нее были схватки, и я поняла, что что-то пошло не так, ужасно не так – потому что роды начались слишком рано. С ней осталась наша соседка, пока мой отец побежал за повитухой, которая жила в нескольких кварталах от нас. Я беспомощно стояла в дверях и смотрела, парализованная криками, слезами и видом крови.

Боже мой, этой крови было так много.

Час спустя я все еще стояла на том же самом месте, когда повитуха завернула крошечного младенца в наволочку и отдала мне. Ей пришлось это сделать – мой отец был не в состоянии взять свою новорожденную дочь. Он обезумел от горя и плакал над моей матерью, которая неподвижно лежала на кровати, и ее бледная как мел кожа резко контрастировала с темно-красным цветом окровавленных простыней. Я посмотрела на крохотное существо у меня на руках, шевелящееся и кряхтящее, затем перевела взгляд на мать, безмолвную и застывшую.

Мой разум, разум ребенка, не достигшего еще и пяти лет, был не способен осмыслить все то, что только что произошло. Все было не так – не так, как должно было быть. Однако мой разум ребенка, не достигшего еще и пяти лет, смог осознать, что той жизни, какой я знала ее, пришел внезапный конец. Хотя никто мне этого не сказал, я понимала, что женщина, которую я любила больше всего на свете, уже никогда не вернется, чтобы обнять меня, или покачать, или успокоить, когда я заплачу посреди ночи. Она никогда не возьмет на руки младенца, которого сейчас держала на руках я, – того, которого мы все так трепетно ждали.

Именно тогда это и случилось.

Сколько бы мне ни довелось прожить, я никогда не забуду тот миг, когда я посмотрела на малышку и пожелала, чтобы ее здесь не было. Потому что, по моим детским представлениям, если бы она не родилась, моя мама не умерла бы.

Внезапно то, что прежде было игрой, когда я понарошку делала вид, будто я уже достаточно взрослая, чтобы заботиться о грудном ребенке, стало моей реальностью – и в этом не было ничего веселого. Это была не игра, это была настоящая жизнь. Моя жизнь.

В первые дни все было не так чтобы совсем уж плохо – что очень хорошо показывает, насколько хуже ситуация стала потом. Состояние шока, в котором я находилась, было благословением – как, разумеется, и эта первая стадия горя, отрицание. К тому же вокруг были наши родные, соседи и друзья. Но, когда их присутствие начало мешать тем методам, которые мой отец выбрал, чтобы пережить свою утрату, – методам, заключающимся в том, чтобы напиваться в стельку и глушить себя наркотиками до отключки, – он отослал их всех прочь, заверив, что он все устроил и о малышке будут хорошо заботиться. Так оно и было. О ней заботились настолько хорошо, насколько пятилетний ребенок может заботиться о грудном.

И боже ж ты мой, как же ей нужна была забота, но Альберто не было поблизости.

Была только я. И Мариана.

В хорошие вечера и ночи мы сидели вместе в том большом черном кресле, в котором моя мать когда-то качала меня, и я пела малышке песни, которые пела мне Росарио.

А в плохие вечера и ночи никакое укачивание, никакие песни, никакие попытки успокоить и успокоиться не могли унять плач ребенка, которого мать оставила одного, без защиты, в холодном жестоком мире. Ни ее плач, ни мой. В эти вечера и ночи мы прижимались друг к другу в этом старом кресле-качалке –