Тени теней - Игорь Шанин

В своем словаре я бы использовала слово «Анжелика» как антоним к «гостеприимность».

Когда мы зашнуровываем кроссовки в прихожей, она вдруг выдает:

— Вернувшись, они сказали, что исчезли, когда были в старом музее. Хвастались, что видели там что-то такое, о чем никому не расскажут. Я уже была там, на следующий день после вашего возвращения. Но ничего не нашла.

В этот момент она случайно задевает локтем простыню на зеркале, и та плавно опадает вниз на манер театрального занавеса. Мгновенно прикрыв глаза рукой, Анжелика шипит:

— Уходите уже! Скорее!

***

У каждого есть изъяны. Даже если найти самого красивого человека в мире и просто присмотреться — увидишь морщинки, прыщики, пигментные пятна или вообще волосатые родинки. Красота — понятие цельного, не разобранного на детали, потому что каждая деталь чего-то целого не может быть красивой. Где-нибудь обязательно найдется шероховатость.

Мы на скамейке в парке. Я сижу, а Макс разлегся, забросив ноги на спинку, взъерошенная голова лежит на моих коленях. Я запускаю пальцы в черные густые вихры, каждый волос толстый и жесткий как проволока. Взгляд не отрывается от лица Багрова, от ровного носа, от зеленых глаз, где плещется отраженное небо цвета крысиного брюха.

Так вот — у Макса нет изъянов. Кожа будто шелк, ни единой расширенной поры, не говоря уже об угрях или родинках. Когда губы размыкаются, видно крепкие зубы, так и сияющие естественной белизной. Это странно, если вспомнить, как много Багров курит.

— Вечно бы так лежал, — щурится как сытый кот. — И зачем тебе вся эта беготня по музеям?

Незаметно провожу языком по верхнему коренному зубу справа. Года два назад из-за чрезмерной любви к сладкому стоматологу пришлось его сверлить и ставить пломбу. Она встала так хорошо, что я и думать про нее забыла.

— Анжелика точно какая-то дурная, — говорит Макс. — Ты же не приняла ее всерьез, да?

Да, конечно — пломбы нет. Исчезла, как шрам на пояснице. Зуб целехонький, будто никакого кариеса никогда и не было.

— Слышишь? — Голова Макса ворочается на коленях, обеспокоенный зеленоглазый взгляд перебегает с неба на меня. — Что опять случилось?

— Ты болел чем-нибудь? — спрашиваю. — Ну, до исчезновения?

— Простудой иногда болею. Ветрянка была, но это в детстве, давным-давно, а еще...

— Нет, — перебиваю. — Прям вот во время исчезновения ничего такого не было?

— Не было, — тянет неуверенно.

— А шрамы есть какие-нибудь?

Его руки невольно проводят по куртке от груди к низу живота и там замирают.

— От аппендицита есть, — говорит. — Три года назад операция была.

— Покажи.

Макс смотрит на меня растерянно:

— Ты что, шрамов не видела?

— Не видела, — отвечаю. — Или ты меня стесняешься?

Наглая улыбка тут же расцветает на скуластом лице:

— Да смотри где захочешь.

Багров неторопливо расстегивает куртку и задирает футболку. Со сбившимся дыханием я рассматриваю смуглые кубики пресса и тонкую дорожку волос, убегающую от пупка под ремень джинсов.

— Вот тут, — говорит Макс, приспуская пояс.

Там только широкая резинка фиолетовых трусов с выглядывающими из-под нее короткими жесткими волосками. Плоский живот поднимается и опускается в такт дыханию. Я уже не помню, для чего мы все это затеяли, когда Макс негромко удивляется:

— Прикинь, пропал.

— Пропал? — повторяю отстраненно.

— Пропал. Нет шрама, видишь?

Да, точно, шрам от аппендицита. Нет у Багрова никакого шрама от аппендицита.

— Зажил, наверное, — тянет Максим.

— Такие шрамы не заживают, — отвечаю. — Некоторые даже татуировками их перекрывают, лишь бы не видеть.

— Куда тогда он пропал?

Зеленые глаза переполнены искренним недоумением.

— После этого ты на самом деле не хочешь верить, что произошло что-то странное? — спрашиваю.

Зеленые глаза закатываются:

— Ой, ты все на свете готова теперь связать с исчезновением!

— По-моему, все на свете с ним и связано.

Багров поднимается, чтобы усесться поудобнее, сильная рука приобнимает меня за плечо.

— Почему ты так об этом всем беспокоишься? — спрашивает.

— Потому что произойдет что-то плохое, — отвечаю. — Можно, наверное, постараться забыть обо всем, но оно про нас не забудет.

Он слушает внимательно, но не слышит.

— Что-то следует за нами по пятам, — продолжаю. — Даже прямо сейчас. И я не знаю, во что это может вылиться. Вдруг во что-то страшное?

— Спрыгнем с моста, например? — улыбается.

Провожу ладонью по наждаку его щетины на подбородке.

— Например да, — вздыхаю.

— Если спрыгнешь — я тебя поймаю и вытащу на берег.

Его теплые губы накрывают мои, дыхание влажное, пахнет табаком. Я таю в поцелуе, попутно задумываясь, что с Багровым эту тему больше обсуждать не нужно. Это просто бессмысленно.

Утром школа оживлена. Когда я захожу в вестибюль, здесь, кажется, собрались все младшие классы. Малышня любопытно глазеет и ковыряет в носу, все эти девочки с тоненькими косичками и мальчики с рюкзаками, которые больше их самих. Шум и гам стоит такой, что собственных мыслей не слышно. Какая-то учительница машет руками, изображая мельницу, чтобы призвать всех к спокойствию. Очки подпрыгивают на переносице, в стеклах мельтешат блики ламп.

Оглядевшись, различаю в толпе немолодого мужчину с камерой, а напротив, прямо перед объективом, та самая Кудряшка с телевидения, что дала нам вчера адрес Анжелики. Тараторит что-то в микрофон, завитые пряди покачиваются на каждом слове. Белоснежная блузка и брючная юбка обтягивают изгибы тела так плотно, что, кажется, вот-вот порвутся. Это так сейчас привлекают зрителей к телевидению.

Осторожно ступаю вдоль стены, опустив голову. Кудряшка точно явилась по мою душу, готовит какую-нибудь сенсацию — лучше не попадаться ей на глаза. Надо найти Сажина и увести отсюда, чтобы сходить в музей. Остальное пока неважно.

— Вон она! — кричит Кудряшка, и я невольно вздрагиваю, поднимая взгляд, чтобы увидеть, как тонкий пальчик с наманикюренным ногтем указывает точно на меня.

Все оборачиваются — малышня, учительница, старшеклассники. Десятки пар пытливых глаз сверлят меня насквозь, просвечивают будто рентгеновскими лучами. Такое чувство, будто я совсем голая. Такое чувство, будто каждый видит, как я обеспокоена музеем и своей влюбленностью в Максима Багрова.

Кудряшка настойчиво машет рукой:

— Подойди!

Все расступаются, давая дорогу, и я шагаю будто во сне, пока стеклянная линза камеры не упирается прямо в лицо.

— Диана Белова, — представляет