Тени теней - Игорь Шанин

— В смысле? — Я вытираю пену с лица, не сводя с нее удивленных глаз. — Я купаюсь!

— А выглядит так, будто топишься.

Вздыхаю:

— Пора уже над этим задуматься. Наверное, только так можно от всего спрятаться.

Мама садится рядом с ванной, опускает руку в воду.

— От чего тебе прятаться?

— От всего. От всей этой истории. Сейчас я жалею, что раньше не ценила, насколько хорошей была у меня жизнь. Ирка не шарахалась, малолетки не пялились, призраки не преследовали...

— Ты думаешь только о том, что может произойти, хотя сама не знаешь, произойдет ли это на самом деле. Почему бы тебе просто не осмотреться прямо сейчас? Ты в тепле и сытости, все хорошо. Зачем все эти мысли про суицидников и призраков?

Я осматриваю ванную — разноцветные полотенчики, гора тюбиков и флаконов с шампунями и гелями, медленно опадающая пена. Все предельно реальное и яркое, совсем не такое, как те силуэты. Сейчас они вообще не кажутся реальными. И все же существуют.

— Вы с Максом точно сговорились, — бурчу. — Он тоже заладил, мол, здесь и сейчас.

— Значит, не такой дурак, как ты говоришь.

Я подозрительно щурюсь:

— Скажи честно, ты же мне не веришь?

— Ну, — мама виновато улыбается. — Для меня важно, что ты жива и здорова. А насчет всей этой истории... Возможно, ты просто не понимаешь, что происходит, поэтому выдумываешь такие глупости. Тебе просто нужно во всем разобраться.

— Не веришь, короче.

На маму обижаться трудно — она проявит признаки волнения только если кто-то занесет над моей головой нож. Или если я пропаду на три дня. В общем, если угроза реальная. Если это не пустые россказни о всеобщем заговоре и непонятном дыме за спиной.

— Я просто реагирую на опасность, — говорю. — Это... Ну, как инстинкт. Ты же говорила, мы должны быть животными.

Мама усмехается и убирает мокрую прядь челки с моего лба.

— Я так не говорила. Я сказала, не нужно подавлять в себе животную сущность. А насчет инстинктов ты все-таки права — они превыше всего.

Пена в ванне почти растаяла — я разглядываю худые ноги сквозь зеленоватую воду с растворенной морской солью. В последнее время собственная нагота постоянно заставляет меня вспоминать о Максиме.

— Какой инстинкт самый главный? — спрашиваю. — Размножение? Желание дать потомство, да?

— Не думаю, — мама закатывает глаза к потолку, изображая мыслительный процесс. — Главный — самосохранение. Спасти свою жизнь любой ценой.

— Тогда я не животное, — отвечаю. — Я бы легко отдала свою жизнь ради тебя.

Или ради Багрова. Я бы не смогла жить, если бы его не было.

Мама смеется:

— А я ради тебя. Может быть, это единственное, что отличает нас от животных. Что делает из нас людей.

Вечером звонит Максим, и я рассказываю про поход в музей.

— Звучит как страшная сказка, — говорит он в конце.

Когда твой парень говорит, что не верит тебе — это повод для скандала, но в последнее время я привыкла, что мне никто не верит.

— Я хочу сходить туда с тобой, — говорю.

— Тебе там что, понравилось? — удивляется мобильник. — Я так понял, надо обходить это место стороной.

Я лежу на кровати, упершись ногами в стену, и разглядываю потолок.

— Там эта дверь. Мы должны ее открыть, — говорю.

— Потому что Сажину что-то послышалось?

— Ему не послышалось, это точно. Я и сама... что-то слышала.

— Если честно, как-то не хочется мне в этот музей, — тянет Багров. — То, что ты вернулась оттуда один раз, не значит, что вернешься во второй.

— У нас нет выбора. Теперь все упирается в эту дверь.

— Лучше бы ты искала подсказки в более безопасном месте.

По потолку ползет полуживая муха. Я щурюсь в попытке различить крошечные лапки.

— Мне не страшно, если ты будешь рядом, — усмехаюсь.

Голос Макса сразу теплеет:

— Мы, конечно, можем умереть в один день, раз уж ты так хочешь.

— Как раз наоборот, я хочу жить долго и счастливо. Поэтому и суечусь.

Мы недолго молчим. Муха сонно ползет куда-то в угол с неясными целями. Не помешает выбросить ее в окно.

— Я спрашивал сегодня у мамы про то, что случилось в тот раз. Ну, двадцать лет назад.

Я чувствую, как невольно напрягается шея:

— Что она сказала?

— Совсем немного. Сказала, все делают вид, что не помнят, но на самом деле никто ничего не забыл. Все молчали об этом, потому что думали, что если об этом говорить, то это повторится. А теперь, когда это повторяется, все молчат, потому что надеются, что минует. Пройдет мимо, если просто не обращать внимания.

— Очень наивно.

— Я ответил примерно также. Мама сказала, что людям просто не остается ничего другого. Никакого способа, кроме молчания.

Муха доползает до угла и там путается в еле заметной паутинке.

— Мама сказала, я должен быть осторожен, — продолжает Макс. — Осторожнее, чем другие. Она сказала, что запретила бы мне вообще выходить из дома, если бы могла.

Я невольно улыбаюсь:

— А она не может? Ты что, такой непослушный?

— Ну, сидеть дома целыми днями как-то стремно. Я бы так не смог. К тому же, как мне тогда с тобой видеться?

— А что твой отец? Не держит тебя в ежовых рукавицах?

— Отца я не знаю. И никогда не знал.

К мухе прыгает маленький серый паук и бодро кутает ее в кокон. Я заметила этого паука в углу несколько месяцев назад, но не стала прогонять и даже дала какое-то имя, только теперь совсем не помню, какое.

— Как это — не знал отца? — спрашиваю, вспоминая печальные глаза Сажина.

— Он исчез, когда мама забеременела. Сказал, что я не должен появляться на свет. Надо, мол, от меня избавиться, пока не поздно. Но мама отказалась, и тогда он куда-то уехал.

Ладонь, которой я прижимаю к уху телефон, мгновенно становится влажной. Эта история — точь-в-точь как моя. Если в случае с Сажиным можно было списать все на совпадение, то теперь это точно закономерность. Наши отцы знали, что случится. Вот только откуда?

Багров истолковывает мое молчание по-своему:

— Да не переживай за меня, все нормально. Соседская