Тени теней - Игорь Шанин

— Я знаю, — говорю.

Чего они боялись, эти взрослые мужчины, что предпочли бросить любимых жен и уехать раз и навсегда, лишь бы оказаться подальше от того, что должно произойти?

На следующее утро Миша находит меня в столовой. Пока я сонно ковыряюсь вилкой в тарелке с пюрешкой, мысленно проклиная шестидневку с ее учебными субботами, он раскладывает на столе вырезки из газеты.

— Смотри! — Палец с обгрызенным ногтем тычет в черно-белое фото.

Там безликая пятиэтажка, каких в городе штук двадцать. Несколько секунд скачу взглядом по крошечным одинаковым окнам, потом поднимаю глаза на Сажина:

— Я последний раз в том районе в прошлом году была. Потеряла мобильник. Если статья не про то, что его нашли и хотят вернуть, то мне неинтересно.

— Очередной пожар. — Миша наклоняется так близко, что можно пересчитать волоски в его жиденьких усиках. — Маленький ребенок чуть не погиб.

— Не погиб же. Местные СМИ хватаются за любую мелочь. В нормальных городах газеты упоминают про пожар только если весь дом сгорел разом, представляешь? А мы тут читаем, как у кого-то на кухне занавеска загорелась.

Я отодвигаю тарелку с недоеденным завтраком и откидываюсь на спинку стула.

— Наша ситуация волнует меня не меньше, чем тебя, — говорю. — Но если сюда приплетать все на свете, то мы в жизни не докопаемся до сути.

— Все связано, — отвечает Сажин, перелистывая заметки. — Смотри, тут пенсионерка перегрызла горло своей кошке. Перегрызла, прикинь? А вот тут маленькая девочка вырезала у себя на ноге ножиком узоры.

Я не отвечаю, но стараюсь смотреть максимально выразительно. Прямо сейчас над нами парят невидимые твари, а мы тут портим нервы какими-то чужими непонятными историями. Надо грамотнее расставлять приоритеты.

Видя, что не собираюсь слушать, Миша устало закатывает глаза:

— Да пойми ты! Если взять газеты, которые вышли до нашего исчезновения, то можно прочитать только про курсы валют, политику и небольшие ДТП. Или про всякие там спортивные мероприятия. Не знаю, где мы были эти три дня, но мы вернулись и притащили за собой какую-то темную силу. И она весь город накрыла!

Невольно бросаю взгляд в окно, где по-прежнему непроглядная серость.

— Мы в самом центре, но сила действует на всех. Сначала почти незаметно, но с каждым днем она растет. И творятся все более странные вещи.

Наш столик — островок тревоги в большой столовой, где кругом шум и гам. Школьники носятся с тарелками и стаканами, ржут, фоткаются на телефоны, перекрикивают друг друга. На нас уже почти никто не косится — любая история имеет срок давности, и громкое исчезновение постепенно оседает на дно в этих легкомысленных головах. Приятно снова стать нормальной. Иногда даже хочется последовать советам мамы и Макса и просто перестать думать обо всем непонятном.

— У тебя были какие-нибудь шрамы? — спрашивает Сажин.

— Все исчезли, — говорю. — Даже зуб восстановился. У Багрова также. А у тебя?

Миша закатывает рукава, чтобы показать чистые запястья с проступающими голубоватыми шнурками вен:

— Тут были заметные шрамы, теперь ни одного не осталось.

Я подозрительно щурюсь:

— Откуда у тебя там шрамы?

— Ой, какая разница? Упал просто. Главное, что их больше нет. Кому-то нужно, чтобы мы были целыми и здоровыми.

— Если у тебя склонности к суициду, почему так боишься, что нас заставят спрыгнуть с моста?

Сажин мгновенно делается красным как рак:

— С тобой вообще можно нормально поговорить? Почему ты все время в душу лезешь?

— Всегда интересно знать, что прячут другие.

— Копайся в спрятанном у Багрова своего. Я его сейчас с Иркой видел, шушукались за школой.

Сердце холодеет и переворачивается в груди.

— Мне все равно, он не мой, — говорю. — И давай не отходить от дела.

— Конечно, тут-то мы отходить не будем, — улыбается Миша, довольный, что смог меня уколоть.

Несколько минут мы молчим, а потом он спрашивает:

— Ты-то узнала что-то новое?

— Да. У нас есть еще кое-что общее, кроме пропавших шрамов.

Пока я рассказываю о сбежавшем отце Макса, Миша бережно собирает вырезки. Пальцы ловко складывают все в ровную стопку, шуршит газетная бумага.

— Это уже не случайное совпадение, — тянет он задумчиво. — Значит, наши отцы... Вот уж кто точно знает, что происходит.

— Судя по тому, что они решили слинять подальше, не происходит ничего хорошего.

Сажин убирает заметки в сумку.

— Надо разобраться с той дверью, — говорит.

— Попробую затащить туда сегодня Багрова. С ним не страшно.

Миша молча окидывает меня кислым взглядом.

***

До самого музея мы с Максом идем в тишине, а потом я не выдерживаю:

— Как тебе Ирка?

— В смысле?

Напрягся весь.

— Нравится?

— Ирка как Ирка. Почему спрашиваешь?

— О чем вы с ней за школой разговаривали?

Непонимание на лице Багрова сменяется расслабленной улыбкой:

— Ревнуешь, значит.

— Никого я не ревную, — отвечаю. — Просто любопытствую.

— Раз любопытствуешь, значит, не все равно. А раз не все равно, значит, ревнуешь.

— Дурацкая логика.

Музейное нутро встречает нас душным сумраком. Как и вчера, я ступаю осторожно, а Макс так и топает, с интересом вертя головой.

— Я думал, тут статуи какие-нибудь будут, — говорит.

— Может, были. Только все уже вынесли.

Когда я открываю люк и делаю вид, что собираюсь спускаться, Багров тут же мягко отводит меня за плечо:

— Я первый полезу.

Шагаю по ступенькам вслед за ним, глубоко вдыхая запах осени и сигарет от его куртки. Хочется прямо сейчас прижаться носом к коротко стриженому затылку и забыть обо всем на свете. Но потом перед взором всплывает ехидный блеск в глазах Сажина в тот момент, когда он сказал про Макса и Ирку.

— И все-таки, — шепчу. — Что ты там Ирке говорил?

Когда лестница кончается, он водит по сторонам фонариком на мобильнике, чтобы разогнать темноту. В белом луче мелькают заплесневелые книги, старые швабры и символы на стенах.

— Думаешь, она лучше тебя? — спрашивает.

— Ирка?

— Ирка.

Медленно пожимаю плечами, чтобы выглядеть непринужденно:

— На вкус и цвет. Каждому свое.

Он усмехается и осматривается.

— Где твоя дверь? — спрашивает.

Молча указываю направление