Черная дама - Андреас Грубер

Хогарт огляделся в поисках одного из смотрителей, следивших, чтобы посетители не подходили к картинам слишком близко. Его взгляд остановился на мужчине лет шестидесяти. Нагрудная табличка называла его Яном Прикопой.

Судя по всему, густую бороду Прикопа отрастил, чтобы скрыть большую родинку: та просвечивала сквозь волосы рядом с крылом носа. Хогарт прикинул, что до пенсии ему осталось недолго. Впрочем, с небритым подбородком, фуражкой и поношенной синей формой он выглядел так, будто давно вышел на покой. На такой работе уж точно никто не надрывался до смерти.

Ивона объяснила смотрителю, что их интересует, и, когда Хогарт сунул тому в карман две тысячи крон, Прикопа повёл их на второй этаж. Табличка и жёлтая пластиковая лента перекрывали вход в отдалённое пустующее боковое крыло. Судя по металлическим лесам и вёдрам с краской на разостланной плёнке, ремонт должен был начаться вот-вот.

Прикопа первым перешагнул через ленту. Хогарт и Ивона последовали за ним.

За поворотом штукатурка на стенах стала почти сплошь чёрной. Карнизы обуглились, как и деревянная лепнина на потолке, а осколки лампочек из люстры всё ещё покрывали пол — мозаику из сгоревших кусочков паркета. Разбитое оконное стекло было заклеено лишь плёнкой, и по коридору гулял холодный сквозняк.

Смотритель объяснил, что пожар, несмотря на запрет курения, вероятнее всего, начался из-за окурка, который поджёг приставной столик с проспектами.

К тому моменту последние посетители уже покинули галерею, поэтому никто не заметил, как огонь за считаные минуты распространился по крылу. Хогарт понимал не всё, но остальное мог восстановить по жестам Прикопы.

Невольно он поднял глаза к потолку. Там была уничтоженная огнём камера наблюдения, но пожарного извещателя уже не было. Лишь два отверстия с обугленными дюбелями указывали на то, что кто-то снял датчик. Очевидно, ещё до пожара: наверху не осталось никаких следов расплавленного пластика, а круглое пятно на потолке было закопчено так же, как и всё вокруг.

В пожарах Хогарт разбирался не лучше, чем в живописи, однако это слишком явно походило на плохо инсценированный поджог.

Он двинулся дальше по коридору. Глубокие чёрные прямоугольники на стенах обозначали контуры картин, уничтоженных огнём. Деревянные рамы словно вплавились в кладку, увековечив себя там до той поры, пока не явятся первые рабочие с тачкой раствора.

Хогарт насчитал ровно тринадцать таких мест. Но что-то здесь не сходилось. Александра Сендлинг поняла, что именно. Хогарт тоже это чувствовал.

Он поспешно вытащил из кармана пальто буклет выставки Октавиана. Глядя на репродукции, он вспомнил слова Кольшмида: «Только не разочаруйтесь: картины примерно шестьдесят на семьдесят сантиметров, то есть лишь чуть больше “Моны Лизы”».

Конечно. Вот оно.

Не нужно быть искусствоведом, чтобы понять: размеры сгоревших картин не совпадали с размерами оригиналов. По оценке Хогарта, закопчённые пятна на стенах соответствовали уменьшенной версии полотен Октавиана.

Кто-то — и уж наверняка не профессионал — перед пожаром заменил оригиналы более узкими и, главное, более короткими копиями. Остатки обугленных картин находились в химической лаборатории, куда Сендлинг ездила на такси. Туда можно было уже не ехать. Что сгоревшие картины были подделками, он и так знал.

Только где оригиналы?

Хогарт указал на потолок.

— Что записала камера? — спросил он по-чешски.

— Пфф! — Прикопа пренебрежительно махнул рукой.

Камера, объяснил он, была полностью уничтожена пожаром. Мало того, видеокассета закончилась прямо перед началом пожара, а новую вставить забыли.

Какое совпадение.

Хогарт посмотрел на противопожарную дверь в конце коридора.

— Куда она ведёт?

— Через лестницу на задний двор.

— В тот вечер дверь была открыта?

— Она всегда заперта.

— Можно взглянуть на лестницу?

— У меня нет ключа.

Хогарт кивнул.

— Разумеется.

Вор должен был пронести подделки через эту дверь на второй этаж и заменить ими оригиналы. Почти наверняка во дворе стоял фургон — иначе провернуть аферу было бы едва ли возможно. Несомненно, вор был своим: кто-то, возможно работавший в галерее, имевший ключ от этой двери и знавший, когда меняют кассеты в камерах наблюдения.

Хогарт достал из кармана уже измятое фото Александры Сендлинг.

— Вы знаете эту женщину?

Прикопа подошёл довольно близко, и Хогарт почувствовал от него перегар. На мгновение лоб смотрителя сморщился, но тут же лицо снова разгладилось.

— Это дама из страховой, — ответил он. — Всего она была здесь четыре раза. Всё осматривала.

На вопрос, не знает ли он, где она сейчас, смотритель покачал головой. После этого Ивона заговорила с ним по-чешски. Хогарт понимал лишь половину, в том числе название Бернардигассе, но слушал невнимательно. Он отошёл от них и принялся расхаживать по коридору.

Под ногами потрескивал обугленный паркет. После дома Ивоны на Кампе это было уже второе сгоревшее место преступления, которое он видел за последние несколько дней. Очевидно, они имели дело с кем-то, кто любил пускать в ход огонь.

Однако теперь он всё сильнее сомневался, что за этим стоял Греко. Бывший вышибала, выбившийся на вершину пражского преступного мира, никогда не стал бы действовать столь непрофессионально. Уже хотя бы потому, что своими ставками на аукционе он легко мог попасть в круг подозреваемых.

Но какой же дилетант тогда за всем этим стоял?

Покашливание Ивоны вырвало его из размышлений.

— Я спросила смотрителя про Бернардигассе, — сказала она.

— Дайте угадаю. Там бордель.

— Именно. И смотритель знает его довольно хорошо: он живёт на этой улице.

В северной части Пражского Града, вплотную к крепостной стене, находилась Злата улочка. Этот последний кусочек средневековой Праги выглядел более чем бедно: узкая мощёная дорожка и перекошенные, горбатые домишки.

С прошлого визита Хогарт ещё помнил, что прежде здесь жили не обычные крепостные стрелки или тюремщики, а золотых дел мастера и алхимики. По легенде, они должны были найти эликсир жизни и научиться получать искусственное золото, чтобы пополнить чешскую казну.

Но улочка оправдывала своё название не только легендой: вдоль неё тянулись многочисленные торговые лотки, похожие на ряды блошиного рынка. В дни наплыва туристов они наверняка превращались в настоящую золотую жилу, хотя сегодня этого почти не чувствовалось. Осенью сезон подходил к концу.

Туристов сюда забредало совсем немного, так что какой-то крестьянин мог спокойно провести своего осла по улочке на луг за замком. В этом смысле за века мало что изменилось