Ангельская мельница - Андреас Грубер

И вдруг отстранилась.

— Я ведь хотела кое-что тебе показать. Идем.

Пока Хогарт всё еще стоял, прислонившись к дверному косяку, и смотрел ей вслед, она побежала на каблуках по мокрой тропе вверх, к мельнице.

Примечания переводчика:

Венские ворота — природный проход в районе Дуная между возвышенностями у Вены; в тексте подчеркивает границу между городом и более дикой, горной местностью.

Каленберг, Леопольдсберг, Бизамберг — реальные возвышенности в окрестностях Вены.

Хойригер — традиционная австрийская винная таверна, обычно при винодельне, где подают молодое вино и простую еду. Слово оставлено в транскрипции для сохранения венского колорита.

«Stuyvesant» — марка сигарет Peter Stuyvesant.

Дунайская башня — Donauturm, известная телебашня и ориентир в Вене.

Ангельская мельница — перевод названия Engelsmühle. Название важно для дальнейшей игры с понятием «ангельщица».

Ангельщица — перевод немецкого Engelmacherin, буквально «делающая ангелов». Так называли женщин, делавших подпольные аборты: нерожденные дети становились «ангелами». В переводе выбран вариант, сохраняющий мрачную связь с «Ангельской мельницей».

Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»

ГЛАВА 10

В мастерской было прохладнее, чем снаружи. Толстые каменные стены держали холод, словно морозильный ларь. В воздухе пахло деревом и известью.

Пока Хогарт пытался что-нибудь различить в темноте, Мадлен зажгла несколько керосиновых ламп, подвешенных на цепях под потолком. Большое помещение постепенно выступало из мрака.

Примерно в метре над головой тянулись тяжелые деревянные балки и уходили в каменные стены. Комната была заставлена мольбертами в человеческий рост. На столах между ними громоздились лоскуты ткани, шпатели, стеклянные банки, палитры и кисти самых разных размеров.

Хогарт вспомнил, что Мадлен сказала ему в галерее.

— Ты говорила, что чувствуешь себя как рыба на песке?

— Ты это запомнил?

— Феноменальная память. — Ухмыляясь, он постучал пальцем себе по лбу и оглядел пять мольбертов. В глубине, у стены, стояли еще картины. — Не похоже, чтобы у тебя был творческий кризис.

— За исключением одной-единственной работы, здесь только наброски, эскизы, фрагменты. И, судя по тому, как сейчас идут дела… — Она вздохнула.

— У тебя есть талант. Когда-нибудь ты их закончишь.

— В замысле проявляется талант, — поправила она, — но в исполнении — искусство.

В ее голосе вдруг не осталось той уверенности, с какой она говорила несколько часов назад в галерее. Казалось, маска понемногу осыпается, открывая настоящую Мадлен.

— Что мешает тебе дописать картины?

— Художник никогда не борется со своим произведением. Он борется с тем, что ему мешает. — Она отвернулась. — Давай на этом и остановимся.

На холсте, натянутом на подрамник прямо рядом с Хогартом, был изображен уродливый человеческий плод. Хотя он едва ли мог отличить карандашный набросок от современной живописи, даже ему было ясно: картина закончена лишь наполовину, и для этого нового цикла Мадлен действительно выбрала иные мотивы и другие техники.

Работы стали светлее, ярче, точнее, но при этом казались болезненнее всего, что он видел у нее прежде.

— Это совсем не похоже на твои прежние картины. Разве что краски напоминают современную живопись твоей сестры.

— Что вообще значит «современная живопись»? — спросила она. — Бывают современные галстуки, туфли, платья, но искусство никогда не подчиняется требованиям моды. Искусство рождается вот здесь.

Она мягко взяла его руку и его пальцами коснулась своего виска.

— Моя сестра понятия об этом не имеет.

— Все-таки она изучала искусство, — заметил Хогарт.

— Да, верно, — прошипела Мадлен. — Пока она с отличием оканчивала Академию художеств, я бросила учебу после четвертого семестра.

Она на мгновение подняла глаза к потолку, потом рассказала, что несколько лет работала наборщицей в типографии отца, а позже — верстальщицей в издательстве. Пусть она и была дочерью хозяина, все равно оставалась девочкой на побегушках, тогда как Линду отец неизменно расхваливал перед клиентами и друзьями как успешную художницу.

В конце концов Мадлен это осточертело: она уволилась и стала независимой художницей. Отец, разумеется, не понял ее: в его глазах она была неудачницей, бросившей учебу. Когда-нибудь она, наверное, должна была пойти по его стопам и возглавить издательство, но решение идти собственной дорогой изменило все.

Не получив от отца ни цента, Мадлен поначалу ютилась в коммунальных квартирах и жила на стипендии и пособие. Заявки на финансирование чаще всего отклоняли, и все же каждый месяц она рассылала стандартные письма: надо же было на что-то существовать.

Время от времени ее приглашали общества или знакомые художники из бывшего Восточного блока, где она в обмен на жилье и еду вела курсы. После смерти родителей ее выставки в нескольких галереях Вены, Праги и Будапешта пошли более или менее удачно, так что она могла позволить себе «Гольф» и содержание мельницы.

Линде, напротив, никогда не приходилось работать в отцовском издательстве. Хотя сразу после учебы она тоже стала самостоятельной художницей, в глазах родителей ее положение всегда было выше.

— Линда добилась невероятного успеха как художница, ее превозносили как одно из величайших молодых дарований, она приобрела репутацию, которой я, пожалуй, никогда не достигну. — Мадлен посмотрела на Хогарта. — Думаю, мы уже достаточно о ней говорили.

Вообще-то о Линде говорила только она, но, возможно, ей просто нужно было выплеснуть накопившуюся горечь.

Хогарт разглядывал мольберты. Один мотив с искалеченными детьми сменял другой: плоды, новорожденные, швы на лицах, скобы на голове, плечах и суставах. Хогарт никак не мог понять эту женщину. В одну минуту она казалась естественной и обаятельной, в следующую — бездонно больной.

— О чем ты думаешь? — спросила она.

— О том, что картины — зеркало души.

Она усмехнулась.

— Люблю, когда меня цитируют точно.

Рядом с ней на мольберте стояла закрытая картина. Мадлен стянула с рамы простыню.

— Вот первая картина. И единственная законченная.

На холсте была голова девочки: лицо страшно изуродовано, жуткие красные краски наложены мастихином так, что открытые раны словно можно было почувствовать кожей. Хогарт невольно прищурился.

— Я не выдумывала этих вещей. Они существуют на самом деле. И если однажды их увидишь, уже не выбросишь из головы.

— А обязательно смотреть?

— Их надо прятать? Замести под ковер? — возразила она. — Эти мотивы пришли из темного прошлого. Уродливые дети, плоды, фрики, калеки. В венском Наррентурме на Шпитальгассе ты увидишь вещи куда страшнее.

Хогарт немного знал о Наррентурме: лишь то, что это здание в