Ангельская мельница - Андреас Грубер

— Ты знаешь Наррентурм? — спросила она, уловив его взгляд.

— Внутри я никогда не был.

— Я часто туда хожу. Особенно когда топчусь на месте. Теперь это патолого-анатомический музей. Идти по длинным коридорам, рассматривать наброски и фотографии тех времен, изучать содержимое застекленных ящиков и витрин — жутко, конечно, но вместе с тем вдохновляет.

Она снова набросила простыню на картину.

— Хуже всего экспонаты на пятом этаже. Об Альберте Гогене я тебе уже рассказывала. Он был крайне сомнительным врачом и, вне всяких сомнений, сам душевнобольным. Но кто тогда мог сказать это наверняка? Как-никак он изучал медицину и слыл человеком передовых взглядов.

Она развела руки.

— Это его дети. Как врач он развивал современное учение о соках, отстаивал средневековую эвтаназию и проводил операции в нижней части живота беременных женщин. Впрочем, от воспроизведения его заспиртованных женских органов я отказалась.

Ночевать здесь он не станет.

— Ты хотела мне что-то показать, — напомнил он. — Это было оно?

Она усмехнулась.

— Ты знал, что Альберт Гоген переписывался с Тодом Браунингом?

Хогарт насторожился.

Она вновь улыбнулась уголком рта.

— Я так и думала, что тебя это заинтересует.

Американский андеграундный режиссер в тридцатые годы создал киноклассику, видеокассета с которой имелась у Хогарта, но из-за шокирующих кадров он так и не досмотрел фильм до конца. В его коллекции, среди прочего, хранились автографы двух актеров, снимавшихся в этой картине, — хотя слово «актеры» было преувеличением: больше они не появились ни в одном фильме.

— Теперь уже общеизвестно, что ни один кадр в «Уродцах» не был постановочным, — сказала Мадлен. — Когда в свое время пошел слух, что показанные там чудовищные ярмарочные существа настоящие, критики подняли скандал, после чего фильм подвергли цензуре, а в некоторых странах даже запретили.

На Хогарта нахлынули воспоминания. Настоящие или нет — кадры были шокирующими. Он словно видел перед собой человека-змею, женщину с крошечной головой и живой торс, который без рук и ног пытался закурить сигарету.

— Тод Браунинг умер одиноким алкоголиком от рака. Он уже не узнал, что через шестьдесят лет после выхода его фильм назовут шедевром. Он далеко опередил свое время. Как и Альберт Гоген.

— Почему они переписывались?

Мадлен отодвинула несколько палитр и вытащила кожаную, забрызганную пятнами папку.

— Браунинга интересовала работа Гогена как ученого. Врач, можно сказать, был при Браунинге медицинским консультантом во время съемок. Некоторые из…

Она сделала паузу.

— …пациентов Гогена присутствуют в черновом варианте фильма. Однако перед премьерой Браунинг вырезал эти сцены, когда понял: Гоген — безумец, и именно он виноват в том, что его пациенты выглядели так, как выглядели.

Хогарт взглянул на картины. Тем временем Мадлен раскрыла папку. Внутри лежали несколько исписанных от руки листов.

Хогарт шагнул ближе.

— Это же не…

— Да. Письма Браунинга за 1929–1931 годы.

Хогарт провел пальцем по пожелтевшей, ломкой бумаге. На подписи Браунинга он замер. У него перехватило дыхание. Невероятно. Такое сокровище валялось здесь просто так, среди палитр и холстов. Достаточно было опрокинуть стакан воды — и документы стали бы нечитаемыми.

— Ты ведь не купила эти письма на блошином рынке?

— У приятеля-художника из Загреба. Не могу сказать, откуда они взялись у него. Во время поездок в Белград и Бухарест, в румынский портовый город Джурджу и в Варну, в Болгарии, я многое повидала. Тогда я больше узнала о своих подлинных интересах. Тогда же окончательно сложилась моя манера письма.

Она огляделась.

— Мне понадобилось все это время, чтобы вынести это из головы на холст.

Сколько же времени понадобится ему, чтобы вытравить эти картины из собственной головы?

Они долго смотрели друг на друга, не говоря ни слова. Эротическое напряжение, которое еще недавно, в хижине, он чувствовал между ними, исчезло, уступив место болезненному, мертвящему ощущению.

— Это не твой мир, правда? — наконец спросила Мадлен.

Он покачал головой.

— Если не считать автографа — нет.

— Пока я пишу этот цикл, я хочу оставить его у себя. Потом сможешь забрать.

Хогарт кивнул. При нынешнем состоянии Мадлен это могло растянуться на годы.

— Все еще голоден? — спросила она.

— После таких картин?

Она улыбнулась.

— Пойдем наверх. Там тебе наверняка понравится больше.

Она оставила керосиновые лампы гореть и пошла через мастерскую. Хогарт последовал за ней к двери, за которой узкая длинная лестница вела на верхний этаж.

Что касалось жилой части, Мадлен не преувеличила. Комнаты выглядели уютно, как горница в бревенчатой избе. Торшеры, приглушенные точечные светильники на потолке, паркетный пол с толстым ковром, деревянные комоды и уголок для чтения с книжными полками и креслом-качалкой создавали обжитую атмосферу.

Через середину комнаты проходила деревянная конструкция, некогда приводившая в движение мельничный жернов. Теперь отверстие в потолке служило дымоходом для открытого камина.

Мадлен развела огонь. Потом выскользнула из туфель на каблуках и стянула похожую на тунику накидку. Небрежно уронила ее на пол и босиком скрылась на кухне.

Хогарт бросил пиджак на спинку стула. Выудил из карманов ключи от машины, мобильный, зажигалку и сигареты и сдвинул все вместе на стеклянной столешнице журнального столика. Старая привычка.

Затем он огляделся. На полке стояли книги Горького, Чехова и Солженицына; конечно, не обошлось и без классиков — Толстого и Достоевского. Между ними выделялись тома Ибсена и Кьеркегора, хотя к остальной библиотеке они, в сущности, не очень подходили.

Не осталась ли эта литература еще от отца Мадлен? Или она и правда сама читала эти кирпичи?

Он услышал, как открылась и закрылась дверца холодильника. Через мгновение вернулась Мадлен: в одной руке — бутылка игристого и два бокала, другой она придерживала поднос с бутербродами.

— Они со вчерашнего вернисажа остались. Тебя не смущает?

— Нисколько. Если только там нет креветок.

— Вот уж повезло, — поддразнила она. — Их вчера все съели.

Они устроились на диване, и Мадлен поставила поднос себе на колени.

— Сыровяленая ветчина, сырные кубики и виноград — bon appétit.

Ее взгляд упал на пачку «Stuyvesant».

— Я думала, ты не куришь.

— Только в экстренных случаях.

— Да уж, парень, ты обо всем подумал.

Он откупорил бутылку, и они принялись за бутерброды. Между делом Мадлен взяла пульт, включила стереосистему