Ангельская мельница - Андреас Грубер

— «Шаде», — заметил Хогарт.

Мадлен усмехнулась.

— Этот мужчина знает толк. Ее «Love Deluxe» мне нравится больше всего.

— А я думал, ты скорее по Мэрилину Мэнсону.

Вместо ответа она прибавила звук.

Хогарт слушал мягкие, чувственные фортепианные переливы и неповторимый голос Шаде. Говорят, под эти песни было зачато больше детей, чем под любую другую музыку. На мгновение он вспомнил картины, стоявшие этажом ниже на мольбертах. Какой контраст.

Мадлен была не просто разносторонней — она была глубоко противоречивой женщиной, и Хогарт никак не мог ее разгадать.

Вдруг она придвинулась ближе, неожиданно подтянула юбку выше бедер и села на него верхом.

— Упс! — хихикнула она, заметив, что расплескала немного игристого из бокала.

Мадлен сжала бедра и двинула тазом; юбка поползла еще выше. Хогарт увидел ее белые бедра.

— Ты, кажется, не любишь, когда на тебя давят? — спросила она с притворно угрожающей ноткой.

Вместо ответа он нежно провел ладонями по ее коже. Ноги у нее были мягкие и теплые. На бедрах он нащупал тугую тесемку стрингов и поддел ее пальцами.

— О… — Она снова хихикнула. — Вижу, тебе нравится.

Она прижалась лобком к выпуклости на его брюках.

Хогарт почувствовал, как кровь приливает к паху. Член не переставал пульсировать.

Мадлен наклонилась к нему.

— Как это делает самец богомола? — прошептала она ему на ухо.

— Что?

Он попытался приподняться, но она прижала его обратно.

— Медленно… о-очень медленно, — выдохнула она. — Если он слишком напорист или двигается слишком быстро, самка его сожрет. Примет за добычу.

И снова — эта коварная смесь эротики, похоти и смерти.

Хогарт невольно убрал руки с ее бедер.

— Что с тобой?

— Я…

Внезапно она рванулась вперед и втиснула ему язык в рот. Он ударился затылком о стену. На полке над ним опрокинулись несколько фоторамок; одна с грохотом упала на пол. Хогарт покосился в сторону.

Мадлен отстранилась.

— Да что с тобой, черт возьми? — спросила она, заметив, что он смотрит на фотографию на полу.

— Это Линда? — Он указал на снимок. — Тогда у нее волосы были длиннее.

— Что? — выкрикнула она, слезая с него и отодвигаясь на расстояние вытянутой руки. — У тебя редкий талант портить романтический вечер.

— Что я сделал не так?

— Что ты сделал не так? — Она сорвалась на крик. — Я ставлю Шаде, а ты спрашиваешь меня об этой самовлюбленной корове? «Тогда у нее волосы были длиннее», — передразнила она его.

Хогарт почувствовал, как от злости напряглись жилы на шее.

— Да оставь ты эту проклятую фотографию на полу. Она тебе мешает?

Мадлен схватила бокал и вылила остатки игристого на рамку. Не хватало еще, чтобы она швырнула следом сам бокал.

— Возьми себя в руки, — пробормотал он.

— Это я должна взять себя в руки?

— Господи, это всего лишь фотография. Она все-таки твоя сестра. Я думал…

— Плохо думал!

Она впилась в него острым взглядом.

— Ладно, я тебе кое-что скажу.

Мадлен стянула юбку на колени.

— Все всегда крутится вокруг нее.

— Нам не обязательно снова говорить о Линде, — попытался он ее успокоить.

— Нет уж, ничего, оставь! Она всегда в центре внимания. С самого рождения. Она появилась на свет за десять минут до Нового года и стала гордостью всей семьи. А меня эти идиоты-врачи вытащили только через полчаса. Они до этого даже не знали, что мать беременна двойней.

Она поставила бокал в сторону. Руки у нее дрожали.

— С тех пор я живу в тени Линды, что бы я ни делала. Все время все вокруг нее — бедная Линда в своем инвалидном кресле.

Мадлен коротко, зло усмехнулась.

— Понимаешь, в чем дилемма? Я всего лишь вторая, — выплюнула она. — Я бросила учебу и даже из отцовского издательства ушла, не выдержала.

— Прости, я не хотел…

— Хочешь знать, зачем у меня ее фотография? Она напоминает мне, как далеко можно зайти, если пользоваться человеческими чувствами. Когда эта корова еще писала картины, она за одну выставку продавала больше, чем я за целый год. И все равно завязала с живописью и теперь только преподает в академии Луттенберга в центре города, а я должна трястись сотни километров на поезде, чтобы вести курс перед дюжиной чехов.

Она не дала ему вставить ни слова.

— И знаешь почему? Потому что эта калека сидит в инвалидном кресле. Ее все любят. Она особенная — перед ней распахиваются любые двери. И она прекрасно умеет перетягивать на себя чужие симпатии.

В ее словах звучала болезненная смесь ненависти и зависти.

Мадлен резко посмотрела на Хогарта.

— Я знаю, ты тоже на нее запал. Не смотри на меня так! Думаешь, я не вижу, каким взглядом ты пялишься на ее снимок? На нее все западают. Ничего нового. Но трахнуть ты ее не сможешь! — прошипела она. — Максимум — уложить в постель меня и держать перед глазами ее фотографию. Потому что с Линдой ты опоздал на несколько лет. У нее вагина сухая и пустая, как старый древесный ствол.

Она довела себя до какой-то дикой эйфории и вытерла рот тыльной стороной ладони.

Хогарт ничего не ответил. Он был ошеломлен. И все же одна деталь от него не ускользнула.

— Она не с рождения парализована ниже пояса? — спросил он.

Мадлен пронзительно рассмеялась.

— Корова споткнулась и свалилась с лестницы — с той самой, по которой ты сам поднимался из мастерской. Поясничный позвонок сломан, нервы перерезаны начисто. Тут уже и Пресвятая Дева Мария не поможет.

— Мой брат тоже в инвалидном кресле. Автокатастрофа, — солгал Хогарт. — В какой больнице лечилась Линда?

Сначала ему показалось, что Мадлен вообще не услышала вопроса. Но потом она уставилась на него.

— Раньше она раз в несколько лет ложилась на три-четыре недели в Вайсер-Хоф. Якобы там ей делали хорошую физиотерапию.

— Тогда она наверняка знала Островски, — предположил Хогарт, хотя никогда прежде не слышал о Вайсер-Хофе.

Мадлен молчала. Хогарт не заметил на ее лице никакой реакции. Она по-прежнему смотрела мимо него в пустоту, словно, выпустив весь пар, снова провалилась внутрь себя.

— Кто это? — наконец спросила она.

— Островски? — переспросил Хогарт. — Один из лучших нейрохирургов. Тогда он собрал моего брата