Во чреве кита - Даниель Краус
Звук — это единственное биение сердца, по мощности превосходящее китовое БАУМ. Джей слышит его на одно мгновение, прежде чем его разорванные барабанные перепонки окончательно отказывают, и остаётся лишь более тихая нота, слово, на этот раз не выкрикнутое, а прошептанное.
(Вживую)
1965
Что было дано?
1970
Что было дано?
1998
Что было дано?
2000
Что было дано?
2005
Джей рождается. Впервые.
0
Его нигде нет. Он висит в подвешенном состоянии. Вверх ногами. Возможно, мёртв. Нет желудка. Нет второго желудка. Нет пищевода. Нет зубов. Нет языка. Нет рта. Представления о плоти больше не организованы в принципы. Он пытается пошевелить конечностями, чтобы проверить, есть ли они у него. Результат неоднозначный. Он пытается открыть глаза, чтобы проверить, существуют ли они ещё.
Есть свет.
Солнце. Ничего подобного. Клубничный блеск, медленно стекающий мёд. Не плоско прилегающий к коже Джея, а ползущий, мягкий и тяжёлый. Он тянется к нему, и это говорит ему, что у него есть рука, по крайней мере одна рука, и это активирует его спину — то, что, как он надеется, может быть его спиной. Да, позвоночник распрямляется, у него есть позвоночник — невероятная новость.
Он пытается понюхать — и, ого, запах есть! — он погружен в густые, мясные ароматы, которые проникают сквозь его зубы — у него есть зубы — как карамель, прежде чем начинают наполнять его горло. Джей давится — у него есть шея, грудь — и этот толчок пробуждает другие части тела. У него есть живот. У него есть нога, может, даже две.
Джей осознает, что ничего не слышит, только когда начинает что-то слышать: басовитые трели, прорезающиеся сквозь стучащую тишину. Звуки как будто вывернуты наизнанку, перевернуты, но он без труда их распознает. Этот шипение — прибой океана. Эти крики — чайки. Эти громкие звуки исходят от людей.
Люди.
Люди кричат. Ему хотелось бы крикнуть в ответ. Возможно, он даже вспомнит, как говорить без пластикового регулятора. Но он не может дышать. Почему не может? Он обнаруживает, что у него есть губы; он приоткрывает их, пытается что-то сказать.
Горячая, скользкая поверхность плотно прилипает к его губам. Дыхательные пути заблокированы. Джей качает головой — у него есть целая голова, шея хрустит — у него есть шея, а внутри неё — мозг — мозг, весь его. Но его губы скользят от одной влажной поверхности к другой. Он близок к воздуху, глотает несколько пузырьков, видно солнце, значит, воздуха должно быть больше, но он снова задохнётся, если не найдёт его побыстрее.
0
Руки, ноги, всё, что у него осталось, — он движется, задействуя любую работающую мышцу, из ран хлещет жидкость, кости стучат. Он — Placentonema gigantissima, гигантский червь, корчащийся лицом по волнистым мышцам, прохладным губкам жира, жгучей жидкости, горячим брызгам, газам, словно осязаемым предметам.
Алый солнечный свет пробивается сквозь завесы кровавого геля. Хихикающие рыбаки всегда так говорили: ничто не кровоточит так, как печень. План Джея сработал — он пробил дыру в ките — и он поднимает голову, словно этого достаточно, чтобы выбраться. Его кожа головы упирается в что-то твёрдое. Он заперт. Воздуха по-прежнему нет. Шестьдесят тонн кашалота сместились, и теперь нет желудка, который мог бы его защитить. Если опрокинется не тот орган, обрушится позвоночник — что угодно, — Джея раздавит.
Взрывы артиллерии: сапоги топают по океанским волнам. Скрип весел в уключинах, люди собираются, пробираются через залив, усыпанный выпавшими внутренностями, так близко, что их крики звучат пронзительно и сухо. Еще и другие звуки — повторяющееся, гулкое «твак, - словно эхо взорванной им бомбы, но свежее, четче, лучше.
Почти так же хорошо, как воздух.
Рука Джея запуталась в паутине липкой ткани, нога застряла в «тыкве-фонаре» разорванного органа. Теперь он визжит, грудь подергивается, он вдыхает кровь вместо воздуха, она сгущается в горле. Другая кровь, однако, липко засыхает на его лице, что говорит ему о наличии ветра, но где, блядь, он?
Он прищуривается сквозь багровый свет и не видит ни одного из тех конфетных цветов, которыми в учебниках по биологии обозначают органы: - легкие» — сиреневые, - почки» — коричневые, как имбирный пряник, - кишечник» — розовый, как жевательная резинка. Всё красное — куски кита, маскирующиеся под случайные предметы, вытащенные из мусорного контейнера. Окровавленные стеллажи, окровавленные блузки, окровавленные тарелки, окровавленные перчатки бейсболиста, ложе из окровавленных, сдувающихся воздушных шаров. У Джея галлюцинации, потому что он умирает, он — Митт на свалке Шеол, ныряющий в ад.
0
Струйки воздуха, кашель сквозь пробитые лёгкие, рвотные позывы и движение ползком — единственное, что он умеет делать, то, чем он займётся до самой смерти. Под диафрагмой, изрезанной как пальмовые листья, над холмом жира, но под провисшими козырьками кожи, всё это колышется в такт прибою. Ветер сильнее, солнце жарче, люди громче. Здесь кто-то есть, разве ты не видишь, что я здесь?
Они умоляют его.
Так же как и звуки «твак, - твак, твак, твак.
Кислород иссяк, пульс пропускает удары, клетки мозга погружаются во тьму.
Лицо Джея погружается в стену мяса.
Каждая часть кита, к которой он прикоснулся после взрыва, была сломана, разорвана, изорвана, соскоблена, отрезана, превратилась в желе, расплавилась. Кроме этого.
Сердце кита.
Вдвое больше Джея, триста кожастых фунтов дрожащих мышц и подергивающейся паутины вен. Валун на пути бегства Джея, неподвижный, последнее слово. Неважно, сколько людей пришло, они никогда не найдут его за сердцем.
Джей обхватывает руками столько, сколько может.
Он обнимает сердце.
Он чувствует, как последняя капля воздуха вытекает из его горла. Ему всё равно. Он отпускает его с поцелуем — его холодные, потрескавшиеся губы встречаются с горячими пульсациями сердца. В конце концов, все клише оказываются правдой. Лишённое своей жёсткой кожи, неуверенности и сожалений, сердце — это любовь. Джей возвращает её обратно.
Тихий шепот.
Словно пена, сдутая с волны.
Джей прислушивается. Немного растерянности. Не то, что он хочет чувствовать в последние секунды своей жизни. Быстро, затем громогласно, как столкновение приливов, раздаются упреки мамы, Нэн и