Катакомбы Парижа - Джереми Бейтс

Кости, кости, повсюду сплошные кости — насколько хватало взгляда.

Я поднялся на ноги, сделал несколько нетвердых шагов, словно бы бредя по патоке, и упал на колени. Старая бедренная кость раскололась под моим весом с треском сухой ветки.

Издаваемые преследователями вопли зазвучали громче. Обернуться не хватало духу. Вместо этого я запустил руки в массу останков перед собой, вцепился в ломкие кости и подтащил себя вперед. Ноги уже совершенно не слушались.

Наконец, совершенно обессилев, я повалился на грудь и так и лежал, задыхаясь, среди тысяч останков, в то время как изнутри меня накрывала дремотная тьма.

Надо же, не пахнут, мелькнула у меня мысль. Кости совершенно не пахнут. Забавно, мне-то всегда казалось, что они должны издавать вонь.

А затем, уже как-то отрешенно, едва ли не подсознательно, я подумал: «Не хочу так умирать. Не здесь и не так. Не хочу превратиться в еще одну кучку безымянных костей, позабытых всем миром».

А все из-за той видеокамеры.

Из-за той сраной видеокамеры.

Йорг, Карл и остальные нетерпеливо поджидали Золана у входа в пещеру с массовым захоронением. Уилл уже достаточно обсох и больше не оставлял отпечатков, по которым так удобно было его выслеживать — и уж точно не в мешанине костяного могильника. Жалким уродам было невдомек, что продвигаться здесь можно лишь в одном направлении — прежде Золан никогда не позволял им перебираться за озерцо.

Старик протолкался через сборище и первым шагнул в огромный зал, водя фонарем из стороны в сторону.

Пусто.

Он медленно двинулся вперед.

Я замер как мертвый и прислушался. Совсем недалеко пыхтели мои преследователи, словно дикие животные. Но что они делают? Почему остановились?

Внезапно тьму прорезал луч белого света. Затем послышались шаги и треск костей под ногами. Я затаил дыхание.

Неужто движутся в мою сторону? Заметили, где я закопался?

Я напрягся, ожидая, что вот-вот раздастся торжествующий вопль… Нет, молчат.

Шаги захрустели совсем близко, за одной парой ног тут же следовала другая — и так очень-очень долго. Но постепенно шум начал стихать.

Я выждал целую минуту, скинул с себя кости и уселся. С помощью спичек Даниэль разжег факел. Зал оказался пуст. Я попытался встать, однако завалился на бок, затем попытался снова и на этот раз добился успеха. Кое-как проковылял по морю костей к проему, через который сюда и попал. Стоило мне вступить на твердую землю, и я едва опять не рухнул. Ноги ощущались как расщепленные деревяшки. Дальше по коридору я продвигался, отталкиваясь от стенки к стенке. Каждый следующий шаг мог оказаться последним. Ну или предпоследним.

Внезапно на меня нахлынуло детское воспоминание: с Максин на закорках я бегу по одной из своих любимых велосипедных дорожек, пригибаясь под свисающими ветвями и перепрыгивая через корни и накатанные колеи.

Я частенько катался там на велике со своим лучшим другом Стиви, но в то воскресенье в середине августа 1997 года он почему-то отмазался, и тогда я впервые позвал Макс. Хоть дорожка и проходила по парку Равенна, что посреди Университетского района, ощущение было такое, будто мы едем по самому что ни на есть настоящему глухому лесу. Над нами высились старые ели, их сплетающиеся ветви закрывали небо, создавая неурочные сумерки. Маршрут выбирал я, и мы то скатывались в лощину, то с тучей брызг проносились по ручью глубиной с четверть метра, то хрустели по опавшей листве. Некоторые холмы требовали значительных усилий, так что наверху мне даже приходилось восстанавливать дыхание. К моему удивлению, Макс всегда удавалось на них заехать. Наверно, она пыталась доказать, что способна держаться наравне со мной, чтобы я снова взял ее с собой.

Так мы гоняли где-то с час, и вот тогда-то и произошел несчастный случай. Я мчался вниз по пологому склону, взмывая в воздух на кочках и то и дело поглядывая назад, чтобы проверить, делает ли так же Макс. Нет, не делала — на всех горках и впадинах колеса ее велосипеда упорно не отрывались от земли. Тем не менее на середине спуска она ухитрилась набрать слишком большую скорость и потеряла управление. Ее переднее колесо угодило в выбоину, а затем налетело на корень. Руль тут же дернулся, и она пролетела метров пять по густой поросли, а затем впечаталась в большущее дерево. В результате Макс заработала перелом левой ноги, хотя тогда мы только и знали, что нога у нее кровоточит и распухает прямо на глазах. Она непрестанно ревела — подозреваю, как от боли, так и от страха, — но в конце концов мне удалось уговорить ее забраться мне на спину. Я нес сестру никак не меньше двух километров, пока мы не выбрались из парка позади универсама «Сэвен-Илэвен». Тамошний сотрудник позвонил нашему отцу, и он примчался за нами и отвез Макс в больницу.

Воспоминание отступило так же внезапно, как и появилось, и я вновь обнаружил себя в каменном коридоре. Тем не менее я словно бы обрел второе дыхание, поскольку теперь зашагал гораздо бодрее и уже минуту спустя достиг лестницы. Переведя дыхание, я ухватился за стойки и встал на перекладину. Поднялся на ступеньку, но вдруг в нерешительности замер и взглянул в чернеющую шахту под ногами.

Нет, подумал я. Даниэль мертва. Иначе и быть не может. Я слышал ее крики. Так только и можно кричать, когда в грудь тебе вонзают нож. Она мертва.

А если все-таки нет?

Мертва. Непременно.

«А если нет? Ты уже один раз бросил ее. Тогда выбора у тебя не было, но сейчас-то он есть».

— Черт, — пробормотал я.

Я затушил факел о стену и начал спускаться.

Левая рука Даниэль распухла и пульсировала пронизывающей болью, словно ее проткнули тысячей игл. Кожа на ней уже пузырилась огромными прозрачными волдырями, особенно на ладони и между пальцами. У девушки мелькнула ужасная мысль, что рука вообще не восстановится — но то была лишь мимолетная забота, поскольку в данный момент перед ней стояли гораздо более существенные проблемы.

Вроде этих вот четырех караулящих ее зомби-сучек.

Две тучные, одна среднего сложения и одна кожа да кости, хотя все и походили друг на дружку как две капли воды. Неудивительно, впрочем, коли они состояли в кровосмесительном родстве. Их разношерстная одежонка