Катакомбы Парижа - Джереми Бейтс

Даниэль снова закричала, пронзительно, но на этот раз как-то жалостливо. От ее воплей у меня разрывалось сердце.

А потом наступила тишина.

Я спрыгнул с лестницы и побежал.

Золан не мог поверить, что Катя восстала против него. Сначала-то он решил, что Уилл и Роб каким-то образом вынудили девочку освободить их, после чего заставили ее отыскать Даниэль и вывести их во внешние катакомбы. И вот теперь он собственными глазами увидел, как Катя без всякого принуждения карабкается по лестнице. То было душераздирающее подтверждение ее предательства.

Пускай Золан и не приходился девочке биологическим отцом (ее папаша — Ганс, точнее, был Ганс), но он растил ее едва ли не с самого рождения, так что, по существу, Катя являлась его дочерью.

Ей было полтора-два месяца, когда Золан вернулся в катакомбы в 2000 году. Увы, он не успел спасти ее от своего папаши, который к тому времени взял за правило уродовать новых членов семьи еще в младенчестве, когда находил их достаточно окрепшими. По прошествии лет, как представлялось Золану, жуткая процедура из средства предотвращения побега превратилась в своеобразный ритуал посвящения в члены общины.

Все эти уродства, полное отсутствие гигиены и зловонные бытовые условия Золану внушили лишь отвращение, и поначалу он вознамерился прикончить все семейство, дабы избавить их от тягот столь жалкого существования. Однако пока он занимался поисками быстродействующего яда да собирался с духом перед отравлением — все-таки массовое убийство отнюдь не та вещь, которую можно совершить запросто, пускай даже из мотива благого побуждения, — его бесповоротно очаровала невинность Кати. Девочка не походила на остальных. Ведь она была ребенком, еще не испорченным ограниченностью среды и примитивными обычаями семейки. И после обстоятельного обдумывания Золан пришел к выводу, что не ему становиться ее судьей, присяжными и палачом.

Тогда он решил предоставить уродов самим себе и поклялся никогда больше к ним не возвращаться. Решимости ему, впрочем, хватило лишь на две недели. Мысли его только и занимала Катя. Ему так хотелось подержать ее на руках, заглянуть ей в глаза, побаюкать у себя на груди… В итоге он вернулся, а потом вновь и вновь. Каждый визит предполагался стать последним — лишь удостовериться, что с Катей все в порядке. Но через несколько месяцев Золан бесповоротно влюбился в нее, как отец влюбляется в собственную дочь. Он помогал ей срыгивать, менял ей пеленки, играл с ней, просто смотрел на нее… И это он мог делать часами… просто смотреть на нее. Когда девочка произнесла свое первое слово — «папа», — его обуял восторг. Когда же она сделала свой первый шаг, он буквально впал в экстаз.

Катя стала его спасением и проклятием. Спасением, потому что научила его отцовству, ответственности и безоговорочной любви, чего прежде в своей жизни он не испытывал, да и не стремился испытать. Проклятием, потому что привязала его к этому нечестивому прозябанию под землей. Взять ее на поверхность Золан не мог. Возникло бы слишком много вопросов, понадобилось бы слишком многое объяснять, не говоря уж о ее жалком виде. И поэтому он позаботился, чтобы во время его отлучек — с целью перепихнуться или же набрать припасов — возле девочки находилась исключительно ее биологическая мать, Роми. Он установил видеокамеру и предупредил женщину, что ежеминутно наблюдает за ней, в качестве доказательства продемонстрировав видеозапись.

Когда Кате исполнилось примерно три года, Золан стал учить ее играм и песням, а впоследствии перешел и к более формальному образованию. И если первой его ошибкой было то, что он не отравил ее в младенчестве, вторая заключалась в воспитании и просвещении девочки. Ведь позволь Золан вырасти ей подобно ее родителям, дядям и тетям, допусти он ее превращение в дикое животное (а вопреки тому, что он сказал Даниэль о родственниках, таковые, без всяких сомнений, лишь немногим превосходили низменных животных), ее невинность угасла бы сама собой, и тогда ему удалось бы отдалиться от нее и вернуться к прежней жизни.

Однако он вооружил Катю знаниями, тем самым пробудив у нее, как у любого образованного ребенка, любопытство ко всему — но более всего к верхнему миру, о котором она узнала из книжек. К миру, столь отличному от ее собственного. Он предоставил девочке то же объяснение, что в свое время дал ему отец: в ходе Второй мировой войны Париж был уничтожен, уцелевшие скрылись под землей. И с каждым задаваемым Катей вопросом ему приходилось все более и более развивать простое исходное положение, да с такой доскональностью, что он и сам, боже упаси, готов был уверовать в эту байку.

С детскими книжками Золану просто повезло. Поначалу он отбирал их для дочери тщательно, принося лишь изданные до 1945 года, чтобы исключить любое упоминание современной истории. Но как-то вечером он читал ей «Швейцарскую семью Робинзонов»[93] да ненароком глянул на дату издания. Впервые роман был опубликован в 1812-м, но, естественно, ему досталось не первое издание — сокращенная перепечатка датировалась 1992 годом. Да, он допустил оплошность, однако все обошлось, и прежде, чем Катя набралась ума, он вырвал из всех ее книг страницы с датой издания.

Совершил он и еще несколько промахов и в конце концов начал опасаться, что у Кати зародились подозрения насчет системы ее мира. Что ж, он всегда знал, что подобное рано или поздно произойдет, так же как и знал, что однажды она покинет его, как и он сам некогда оставил отца, вот только полагал — ошибочно, как оказалось, — что они проведут вместе еще несколько лет.

Золан преодолел последние ступеньки лестницы и высунул голову в поперечный туннель. Направил луч фонаря на известняковый пол и тут же заметил мокрые отпечатки ног, исчезающие во тьме.

* * *

Сойдя с лестницы, старик скривился от боли. По-видимому, Даниэль все-таки сломала ему парочку ребер, когда отколола свой трюк со столом. Но да фиг с ними. Двигаться-то он может. Как-никак ему предстоит завершить дело.

Он вгляделся в темноту в направлении, куда скрылся Уилл. Паника его разом улеглась. Теперь спешить незачем. Хоть данный сектор туннелей и растянулся на несколько километров, все ходы здесь были прямыми