В зелёной дубраве [сборник 2004, худ. Романов В В] - Станислав Тимофеевич Романовский

— Слушай-ка! — загорелся отец. — Давай уху варить!.. А то все чай да чай. — Толстеть, конечно, тоже ни к чему. Но с одного чаю на сенокосе много не наработаешь. А другое в жару ничего не идет.

Уху сварили из трех окуней. Отец хлебал ее до пота, до размягченного выражения лица и говорил:

— Рыбак из меня не получился. Некогда все было. Да у нас и не было в роду рыбаков. Ты, сынок, первый…

Алеша украдкой любовался им, его красивым русским лицом, крупными руками, той основательностью, с какой отец разбирал окуня, обсасывая каждую косточку и не давая пропасть и малому волоконцу белого рыбьего мяса…

Отец поймал взгляд сына и спросил:

— Что ты так смотришь на меня?

Алеша счастливо вздохнул. Любуюсь, мол, радуюсь, что отец у меня есть, добрый, работящий. Но вслух ничего этого не сказал.

Не сказал, потому что по вздоху его и так все было понятно обоим.

Знакомец

Сено свезли на кордон и сгрузили на сеновал.

Алеша по-прежнему бывал в лугах. После сенокоса они лежали просторно, как степь, и пахли сухими степными травами.

Озеро Березка осветлело и похолодало так, что рука не терпела студеной его воды. Было оно все опоясано зарослями шиповника; в его лимонных и бордовых листьях красно горели ягоды, отчего думалось, что Березка надела красные бусы.

В заливе ближе к закату по-прежнему брали крупные окуни. Скрытно, как разведчик на войне, Алеша подходил к заливу, не высовываясь из травы, рыбачил и уже затемно приносил домой полный садок окуней.

— Кормилец ты наш, — говорила мама. — Только больно уж поздно…

А отец спрашивал:

— На счастливом месте?

— На счастливом месте.

— Береги его, — наказывал отец.

Алеша берег: еще не единожды расчищал залив, убирал мусор с берега. И ему думалось — никто больше не знает про это счастливое место.

Но однажды, не доходя до залива, Алеша увидел велосипед, лежащий в траве, а рядом немолодого мужчину с телескопическим удилищем. Клевало у него замечательно.

Да и разве могло быть иначе, если на Алешином месте в урочный час окуни никогда не подводили?

Алеше стало тоскливо. Другого такого места у него не было, и, потоптавшись, он решил несолоно хлебавши идти домой, но мужчина негромко поздоровался с ним и предложил:

— Садись рядом и рыбачь. Больше нигде не клюет.

— Знаю, — сказал Алеша.

Мужчина пожал ему руку, назвался Владимиром Ивановичем. Алеша назвал себя. Тут бы состояться разговору, да у Владимира Ивановича заклевало. После долгой поводки, от которой вода в заливе кипела и пенилась, он выволок на берег такого окуня, что какое-то время оба рыболова не могли разговаривать, а только смотрели на широкое и толстое, как карась-лапоть, черное чудо-юдо с распущенным гребнем и наточенными остриями на жабрах, отливающих металлом.

Глубокие синие глаза Владимира Ивановича были растерянными.

Он растопырил пальцы обеих рук и сказал про них:

— Дрожат. Больше рыбачить не смогу.

— Чего уж они больно дрожат-то? — усомнился Алеша. — Рыбачьте.

— Давай сначала ты, — попросил Владимир Иванович. — На мою удочку…

— Я на свою, — ответил Алеша. — Привык к ней.

Владимир Иванович согласился:

— Привычка — вторая натура.

В четыре руки они рыбачили до полной темноты. Владимир Иванович никак не мог остановиться, а у Алеши не хватило духу осадить его. Возможно, потому, что окуни все брали и брали — поклевки не видно, рукою только слышно…

Оба опомнились, когда все небо было в звездах. Алеша понял, что домой он сегодня уже не попадет и ночевать придется в лугах.

Владимир Иванович предложил развести костер на сухой гриве, откуда все луга видать, и Алеше стоило немалых трудов уговорить его не делать этого: на гриве ночевать будет холодно и ветрено.

Костер развели в затишье, где у Алеши еще с сенокоса было запасено топливо — сушняк.

После ухи, которой Владимир Иванович похлебал на удивление мало, а положенного ему окуня вовсе не доел, он стал рассуждать, почему это озеро зовут Березкой, хотя березы на его берегу как будто никогда не было.

По Владимиру Ивановичу выходило, что береза эта могла здесь расти, только очень давно, так что позабылась. А слово осталось. Могли назвать озеро Березкой и по другой причине — за его чистую и вкусную, как березовый сок, воду. За его светлую, как у юной березки, красоту. Вот вам и имя — Березка!

Эти суждения порадовали Алешу правдой и вниманием к его озеру.

Между тем Владимир Иванович рассказывал, что здешние луга очень похожи на его родные луга на Волге под городом Ульяновском, даже имена озер совпадают.

В доказательство сказанного он прочитал свои стихи:

— Изумор — вылитая ваша Березка! — с чувством сказал Владимир Иванович. — Только у вас тут изумительные окуни, а на Изуморе — изумительные лещи…

Слово «Изумор» в устах собеседника поразило Алешу. Словно это было не только слово, но и нечто осязаемое, как огромный сквозисто-зеленый камень изумруд — людям на погляденье.

— У нас нет такого озера — Изумор, — прошептал Алеша.

— Теперь его и у нас нет… — вздохнул Владимир Иванович. — Плотиной перегородили Волгу-матушку, и все мои озера давным-давно затопило море.

— А что, — спросил Алеша, — разве в этом море вовсе нет рыбы?

— Маленько-то есть. Да разве это рыба? — махнул рукой собеседник. — Печаль одна, а не рыба. А озер нет ни одного. Все они под мутной водой. Вот я и езжу сюда. Брожу по вашим лугам, как по родным. У вас Лебяжье, и у нас Лебяжье. У вас Волошка, и у нас Волошка…

И грустно-грустно улыбнулся Владимир Иванович:

— Как в подводном царстве хожу.

Оба долго молчали.

Костер между ними был округлым, как большой цветок кувшинки. Около него хорошо и беседовать и молчать.

Алеша представил себе море, и на дне его светятся чаши озер, и, может быть, они там живы-здоровы?

Пока он думал, какими словами утешить собеседника, тот вслух утешил сам себя:

— Плотины со временем уберут: без них научились получать много электричества. Вот тогда моя Волга вздохнет! Все мои озера вернутся ко мне. Доживу ли?

У костра Алеша задремал и, слыша, как Владимир Иванович