Загадочный зверь - Николай Иванович Сладков

Загадочный зверь

Кошка ловит мышей, чайка ест рыбу, мухоловка — мух. Скажи, что ты ешь, и я скажу, кто ты.

И слышу я голосок:

— Угадай, кто я? Я ем жуков и муравьев!

Я подумал и твердо сказал:

— Дятел!

— Вот и не угадал! Еще я ем ос и шмелей!

— Ага! Ты птица осоед!

— Не осоед! Еще я ем гусениц и личинок.

— Гусениц и личинок любят дрозды.

— А я не дрозд! Еще я грызу сброшенные лосями рога.

— Тогда ты, наверное, лесная мышь.

— И вовсе не мышь. Бывает, я сама ем даже мышей!

— Мышей? Тогда ты, конечно, кошка.

— То мышка, то кошка! И совсем ты не угадал.

— Покажись! — крикнул я. И стал вглядываться в темную ель, откуда слышался голосок.

— Покажусь. Только ты признай себя побежденным.

— Рано! — ответил я.

— Иногда я ем ящериц. А изредка рыбу.

— Может, ты цапля?

— Не цапля. Я ловлю птенцов и таскаю из птичьих гнезд яйца.

— Похоже, что ты куница.

— Не говори мне про куницу. Куница — мой старый враг. А ем я еще почки, орехи, семена елок и сосен, ягоды и грибы.

Я рассердился и крикнул:

— Скорей всего, ты свинья! Ты лопаешь все подряд. Ты одичавшая свинья, которая сглупу забралась на елку!

— Сдаешься? — спросил голосок.

Ветки качнулись, раздвинулись, и увидел я… белку!

— Запомни! — сказала она. — Кошки едят не только мышей, чайки ловят не только рыбу, мухоловки глотают не одних мух. А белки грызут не только орешки.

Клад я нашел там, где кладу и должно быть, — в папоротнике. В сказках клад скрывается под цветущим папоротником. Мой папоротник не цвел, да и не может папоротник цвести, но клад под ним сказочный. На черной земле, под зеленой замшелой корягой, лежали драгоценные камни, золото и серебро.

Когда солнце пробивалось сквозь резные листья, то золото становилось золотистее золота, серебро — серебристее серебра, а драгоценные камни горели ярче радуги. Несмотря на то что это было совсем и не золото, вовсе не серебро и тем более не драгоценные камни. На черной земле, под корягой, лежали цветные стекляшки, «золотые» и «серебряные» бумажки от конфет. Лежали пуговицы, бусинки, разноцветные камешки. И даже железный перочинный нож.

Это конечно же был чей-то клад. Какого-то жителя леса.

У жителей леса бывает гнездо или нора, где они растят детей. Бывает спальня, где они спят. Бывает, наконец, кладовая, где хранятся запасы еды. Но у них не бывает потайных сундуков с украшениями и безделушками.

Кому понадобился этот хлам? Ни съесть его, ни выпить, ни сделать подстилку.

Но кто-то живет в этом овраге, кому дороги яркие никудышки.

Кто?

Ночью никто не пришел. Мерцали в кустах гнилушки, уныло скулили комары да перешептывались листья осины.

Днем проползла змея — черная с красным глазом.

Потом послышался шум — и выскочила сорока!

В клюве она держала ложку.

Знакомая ручная сорока. Она жила у соседей.

Вот чей это тайник.

Не гнездо, не спальня, не кладовая, а шкатулка с яркими безделушками!

Я попробовал взять — она подняла крик.

Тогда я взял только ножик и ложку. Остальное оставил сороке. Мне стекляшек не нужно. Но зачем все это ей?

Дикие звери тоже в баню ходят. И больше всех любят бегать в баню… дикие свиньи! Баня у них простая: без жара, без мыла, даже без горячей воды. Всего-навсего одна ванна — лунка в земле. В лунке — вода болотная. Вместо мыльной пены — жижа. Вместо мочалки — пучки старой травы и мха. Вас бы в такую «баню» и не заманить. А кабаны так и лезут. Вот до чего баню любят!

Но ходят кабаны в баню совсем не затем, зачем ходим мы. Мы зачем в баню ходим? Мыться. А кабаны ходят… пачкаться! Мы грязь с себя мочалкой смываем, а кабаны нарочно грязь на себя намазывают. И чем больше вымажутся, тем хрюкают веселей. А после своей свиной бани они в сто раз грязнее, чем до нее. И рады-радешеньки! Уж теперь-то сквозь грязевой панцирь никакие кусаки до их шкуры не доберутся: ни комары, ни москиты, ни слепни. Щетина у них летом редкая, вот они и намазываются. Выкатаются, вымажутся — и не почешутся!

Сверху озерко с песчаным пляжем казалось голубым блюдечком с золотой каемочкой. Не бороздили воду рыбачьи лодки и не топтали песок грубые ребячьи сапоги. Безлюдно вокруг. А там, где безлюдно, там всегда многоптично и многозверно.

Я приходил к озерку смотреть звериные росписи на песке. Кто был, что делал, куда ушел?

Вот лиса воду лакала, ножки намочила.

Зайчишка на плюшевых лапках проковылял.

А вот след со звериными когтями и утиными перепонками — это выдра из воды вылезла.

Знакомые следы знакомых зверей.

И вдруг следок незнакомый! Бороздки и двоеточия: то ли зверек, то ли птица, то ли еще кто? Пересек след песок и исчез в кустах.

Вот еще непонятный след — бороздка протянулась из кустов и пропала в траве.

Следы, следы: незнакомые следы незнакомых жителей берега.

Кто там, в конце этих бороздок, двоеточий, черточек? Скачет он, ползет или бежит? Чем покрыто его тело — перьями, шерстью или чешуей?

Ничего не известно.

И потому интересно.

Потому я и люблю приходить на безлюдный бережок озера, похожего на голубое блюдечко с золотой каемочкой.

У знакомого моего жила сова-сплюшка. Она так долго жила у него, что стала совсем ручной. Больше всего любила она сидеть неподвижно и дремать. Если ее сажали на раму картины, она сидела на раме. Сажали на этажерку — сидела на этажерке.

Незнакомые люди часто принимали ее за чучело. Да что незнакомые, даже свои, стирая пыль с вещиц на этажерке, часто машинально обтирали тряпочкой и ее…

Сплюшка умудрялась спокойно сидеть на руле мотоцикла или велосипеда — и тогда все принимали ее за тряпичный талисман, которые так любят вешать на руль мотоциклисты и велосипедисты.

Брали ее с собой и в лес, когда выезжали за город. Сажали на сучок, но она не оживлялась и на сучке. Сидела и дремала, полузакрыв влажные свои глаза.

Она забыла лес.