В зелёной дубраве [сборник 2004, худ. Романов В В] - Станислав Тимофеевич Романовский

Воля!

В лесу он нашел старый пень, начиненный личинками, наелся досыта, ночевать остался в запасном дупле и вроде бы насовсем забыл про встречу с людьми, заспал ее.

Насовсем ли?

Он жил в пространном, как степь, лесу, где люди были в редкость, и иногда дятла разбирало любопытство, как там его знакомые на кордоне, здоровы ли? Ничего плохого они ему не сделали, вроде бы даже добра пожелали, только шумели в три голоса.

Нет-нет да и прилетал он сюда, к тихому кордону, садился на сосну, начинал барабанить и выглядывать из-за ствола, не выйдет ли кто-нибудь на барабанную дробь.

Никто не выходил, и думал дятел, что на кордоне людей не осталось — были, да сплыли.

Но однажды…

Только он устроился на сосне у самого двора и ударить клювом еще не успел, как увидел внизу всех четырех: мать, отца, Алешу и собаку Дика.

Дятел замер, затаился и не знал, что делать, улетать или погодить.

Признал его Алеша.

— Наш дятел! — обрадовался он.

— Ну да, — не поверил отец.

— Наш: у него на голове отметина.

— Я никакой отметины не вижу, — сказал отец.

А мать ничего не сказала, только рукой чуть махнула: не напоминайте, мол, мне про него, про разорителя, не расстраивайте. И украдкой посмотрела на дятла, что затаился весь на виду, на людях.

Дятел дал себя оглядеть, послушал человеческие голоса, повизгивания собаки и не спеша, с видом чрезвычайно занятым, полетел в глубину леса, сопровождая свой полет коротким распорядительным криком:

— Кик! кик! кик!

Поехали с орехами

— Ты чего так рано встал? — мать шепотом укоряла Алешу. — Спал бы еще да спал. Я еще корову не доила.

С закрытыми глазами Алеша ткнулся лицом в неспанное лицо матери: вставай, мол, вчера договаривались рано пойти по орехи, пока Старуха всех их не выбрала.

— Не выберет раньше нас Старуха, — шептала мать. — Не унести ей все орехи на себе.

— Встава-а-ай…

— Встаю.

Мать подоила корову, процедила молоко, подала кружку сыну.

— Алеша, — спросила она, — ты зачем пьешь с закрытыми глазами? Кружку мимо рта пронесешь.

— Не промахивался еще ни разу.

— Тихо: отца не разбуди. Он вчера поздно лег. Поздно с обхода пришел.

С корзинами они вышли в лес. После домашнего тепла там было холодно, солнца не видно, папоротники по сторонам тропинки огружены росой, и Алеша скоро промочил ноги. Хотелось ему по малолетству пожаловаться, что ноги у него в росе, но он молчал — боялся, что мать отправит домой. И шел он от нее в отдалении, как бы она не услышала, что у него хлюпают башмаки.

А когда пробрались к орешнику, Алеша услышал, что и у матери хлюпают башмаки, и подумал: «Теперь не погонит домой. Теперь ей самой впору домой идти».

Орешник есть, а орехов нет. Что делать-то?

— Поздно пришли, — вздохнула мать. — Старуха все орехи выбрала.

— Эх ты! — удивился Алеша. — Когда же она успела?

Про Старуху он слышал давно, а видеть ее не приходилось. И загодя боялся ее Алеша, потому что мать не раз говаривала:

— Будешь баловаться — Старухе отдам.

Еще мать рассказывала, что от Старухи не спрячется ни одна ягода, ни один самый маленький гриб — сквозь землю увидит и в бутылку спрячет.

— Пойдем к Орехову оврагу, — сказала мать. — Может, раньше ее успеем.

Сквозь листья солнышко дотронулось до Алешиной щеки и пропало, будто отдернуло теплую руку.

— Верно ли мы идем? — спросила мать и сама же ответила: — Утром надо так идти, чтобы солнце вот в это ухо светило.

Алеша запомнил, в какое ухо, и даже дернул за него, так что ухо загорелось.

Теперь не заплутаешься.

От матери он не отставал и время от времени держался за свое ухо. И на солнце поглядывал: здесь ли оно?

Здесь. Куда оно денется?

Кто это по верху-то бегает? Белка. Устроилась на ветке, хвост стоймя стоит. В передних лапах орех держит. Ловко так разделывает его, как строчит зубами. И на Алешу смотрит одним глазом.

Глаз большой, круглый, и умный глаз. Вроде бы хочет сказать белка:

«У вас орехов нет, а у нас есть. Показать, где они?» «Покажи», — думает Алеша.

И еще ему хочется спросить у белки: есть ли у нее родня, братья, сестры, и кто она — хозяин или хозяйка? И в каких годах — малолет или среднего возраста?

Алеша подошел поближе, а белка от него на другое дерево.

Он за ней. Она от него.

Белка по тонким веткам скользит до того быстро, как мысль, — они прогнуться не успевают, только соберутся, а белки уже нет. Один раз она просеку перемахнула — Алеша даже зажмурился от страха: не допрыгнет, расшибется белка. Открыл глаза — жива, качается на ветке по ту сторону просеки.

Алеша побежал к ней, запнулся за сосновый корень, упал, ушибся, встал на ноги.

Нету белки. Куда она подевалась?

А идти куда? Солнышко-то хоть есть?

Есть. Вон оно. Которое ухо ему подставлять — то или это? Которое сильней горит, то и подставлять. То-то и оно, что оба одинаково горят.

— Мама-ааа! — что было сил крикнул Алеша, и лес тотчас откликнулся: «А-аа-ааа!..»

И тихо стало. Тише тихого.

— Ау-уу-ууу!..

Обмер Алеша. Мать зовет его. Слышно, как идет она по лесу. Ветви разомкнулись, и увидел Алеша Старуху.

Стоит перед ним Старуха с большой корзиной, сама росточку невысокого, чуть выше Алеши, лицо коричневое, а в корзине у нее с верхом орехи — белые в зеленых обоймах.

— Здравствуй, — сказала Старуха. — Здравствуй, внучек! Чего не здороваешься-то?

Алеша разлепил губы и прошептал:

— Здравствуй…

— Не слышу: глухая стала. «Здравствуй»-то ты сказал мне?

— Сказал…

Легкой ладошкой Старуха погладила его по голове, заглянула в Алешину пустую корзину, спросила:

— Один по орехи-то пошел или с матерью?

— С матерью…

— Дай-ка я тебе орехов отсыплю, пока мать не видела.

Она насыпала ему в корзину орехов, достала из кармана стеганки кусок хлеба, обдула его, подала Алеше:

— Поешь маленько.

С испугу он принял угощение, через силу стал есть черствый несоленый хлеб. Он ел и наказывал себе: «Хочу не хочу, а есть надо: Старуха обидится».

Из кустов вышла мать, нехотя поздоровалась со Старухой и накинулась на Алешку:

— Куда ты убежал, непутевый! Обо мне ты думаешь или нет? Из этого леса можно и не выйти. Из него много людей