В зелёной дубраве [сборник 2004, худ. Романов В В] - Станислав Тимофеевич Романовский

— Ты его шибко-то не ругай, — попросила Старуха.

— Я разве ругаю? — удивилась мать.

Алеша набрался храбрости и спросил Старуху:

— Говорят, ты все орехи из леса уносишь? До того ты мастерица на орехи!

— Это кто говорит-то? — засмеялась Старуха, и стало видно, что зубы у нее белые и ни одного плохого нет. — Вы к вершине оврага ступайте, — посоветовала она. — Там самые орехи.

По глазам Старухи было видно: не хочет она, чтобы они уходили, соскучилась старая по разговору, по людям.

— Я тебе загадку загадаю, — сказала она Алеше. — Без окон, без дверей, посредине архиерей. Что это такое?

— Кто это — архиерей? — спросил Алеша.

— Это поп, — объяснила мать.

Алеша подумал, доел Старухин хлеб и вздохнул:

— Не отгадать мне эту загадку.

— Это орех, — сказала Старуха с грустью. — Ядрышко-то у него сытое, гладкое, как архиерей. В темноте сидит. А окон и дверей нету…

— Ладно, — перебила мать. — Пошли мы. До свидания.

— С богом.

Алеша украдкой обернулся. Старуха смотрела им вслед, и солнце, пробиваясь сквозь листья, прохаживалось по ней неяркой рябью. И показалась она Алеше маленькой, меньше его ростом.

Мать тихонько говорила:

— …И никаких орехов в верховье оврага нету. Разве она скажет, где настоящие орехи? Для себя, все для себя прибережет. Знаю я ее, вот с таких лет знаю.

В верховье оврага густо росли орешины. Только мать с Алешей спустились в зеленый полумрак, их с головы до ног окатило холодным росяным проливнем.

Мать и сын счастливо засмеялись.

Зыбилась над ними крыша из ребристых зеленых листьев; солнце то ли в той, то ли в этой стороне: не может оно пробиться сюда, на дно оврага, в сырые потемки. А орехов-то, орехов-то сколько! Их и глазами видеть не надо, а руками, ощупкой обирать с мокрых тугих ветвей плотные ореховые гнезда.

Алеша обирал-обирал в корзину, да и не выдержал — зубами достал орех из зеленой обоймы, сморщился, до чего же кислая она, эта самая обойма, всего кислотой пробирает, с громом разгрыз орех и залюбовался ядрышком: такое оно чистое, будто из сметаны, ядреное, окатное.

Алеша напомнил матери:

— Старуха-то правду сказала: все орехи здесь!

Мать промолчала.

Домой принесли полные корзины орехов, и до поздней ночи мать, отец и Алеша перебирали их, очищали от оберток, крупные складывали к крупным на противни, а противни — в печь.

— Орехи-то как яблоки, — хвалил отец. — Где собирали?

Мать отвечала:

— В верховьях Орехового оврага.

— Их Старуха нам показала! — с торжеством прибавил Алеша.

— Это какая Старуха? — спросил отец. — Это грибница-то? Одна она, никого у нее не осталось. — И показал рукой от пола: — Маленького такого росточку?

— Она, — подтвердил Алеша. — Она нам самые орехи показала!

— Ну показала и показала, — недовольно возвысила голос мать. — Что теперь — ура кричать?

Сказала, а у самой глаза улыбнулись — видно, понравилось ей свое выражение: «Что теперь — ура кричать?»

А может быть, по какой другой причине улыбнулись у нее глаза, кто знает?

— Спать пойдем, — сказал отец. — Завтра рано вставать, в обход идти.

Он погасил лампу. Тихо-тихо стало в избе. Только слышно ровное дыхание отца и матери.

В эту ночь Алеше снилась Старуха. Она гладила его по голове и говорила: «Поешь маленько…»

Поговорили

— Фью!

Это в кустах, белых от инея, свистел рябчик.

Алеша, замерев на месте, ответил ему:

— Фью! Фью!

Голос рябчика приближался. Кажется, птица где-то совсем рядом: шуршит, пробирается на Алешин голос. И тут Алеша увидел рябчика — ладную птицу в легком серебряном панцире среди белого сплетения ветвей. Рябчик рассматривал мальчика и пытался понять, что, мол, это за рябчик такой: свистит по-нашему, а на нашего брата совершенно не похож.

— Фью! Фью! — подал голос Алеша.

Что, мол, ты оробел, приятель? Давай беседовать дальше. Может быть, до чего-нибудь и договоримся.

В ответ рябчик застенчиво и не очень внятно пискнул и, вспорхнув, улетел. Только белое облачко инея, повторяя очертания его, вспыхнуло среди ветвей и опало.

И вот уже в отдалении, на поляне, невидимой отсюда, бойконький прорезался голосок. Да не один, а с отзывами:

— Фью!

— Фью! Фью!.. Фью! Фью!..

Чтобы лучше слышать, Алеша поднял уши у шапки-ушанки и пошел на голоса.

А голоса теперь сыпались отовсюду, и к ним примешивалось осторожное плескание, будто где-то рядом мама после дойки процеживала молоко и боялась расплескать его.

В низинке, среди округлых мхов, Алеша увидел лунку с водой, как след от большого конского копыта, и подошел к ней. Темно-красная вода вздрагивала, как бы мигая; из лунки выпадал ключик, точился среди мхов и папоротников, выбеленных инеем, и уходил под упавшие деревья.

Этот ключик и производил осторожное мамино плескание.

Алеша опустился перед лункой на коленки, подложив под каждую коленку рукавицу, и увидел в воде отражение сосен. Опрокинутые эти отражения вершинками тянулись к середке лунки, где на самом донышке, взмучивая песок, кипел родничок-живун.

Алеша нагнулся, подержал в губах прохладную воду, согревая ее, и сделал глоток. Вода отдавала торфом, мхами-ягодами и смолистой горчинкой сосновых корней.

И еще пахла вода — близким снегом.

От одного глотка ее сразу стало далеко слышно и видно, дальше, чем всегда; и среди многих звуков леса Алеша отчетливо различил близкое копошение.

Мальчик распрямился, слыша, как капли падают с подбородка, и на сухой сосне, голубоватой от инея, увидел медвежонка.

Обхватив ствол лапами, свесив большую лохматую голову, медвежонок изумленно рассматривал человека. Если судить по дружелюбному любопытству, которое исходило от всего его детского облика, медвежонок принимал Алешу за своего собрата — такого же медвежонка, как и он сам, только росточком повыше.

Правда, шуба на собрате несколько озадачивала медвежонка.

Что это за шуба такая — коротышка с пояском?

А лапы — не поймешь какие! Без шерсти, а на задних — ни одного пальца нет.

А уши-то какие большие! Одно — вверх, другое — вниз, и с завязками.

Вот бы поиграть с ним, а?

Алеше разом передалось настроение медвежонка, и мальчик позвал его:

— Слезай!

Сказал он это весело и, по-видимому, громко, так что лес ответил ему эхом. Медвежонок, пораженный звуками человеческого голоса, еще ниже свесил тяжелую лохматую голову.

Свесил голову — как кивнул.

Сейчас, мол, слезу. Соберусь с духом — и слезу.

— Молодец! — похвалил его Алеша. — Я тебя на руки приму.

Медвежонок опять согласно кивнул.

И Алеша, полагая, что они обо всем договорились, побежал под дерево, чтобы там