В зелёной дубраве [сборник 2004, худ. Романов В В] - Станислав Тимофеевич Романовский
Мальчик постарше спросил меня про жука:
— Он оживеет?
— Не «оживеет», — поправил я, — а «оживет». Да, если хочешь знать, он оживет.
— Сейчас? — встрепенулся маленький.
— Ну… Не сейчас. А вот когда дождь кончится.
Дети заговорили наперебой:
— Дождь скоро кончится!
— Жук и теперь живой, только мертвый.
— Он вон какой страшный!
— Он не кусается?
Они смотрели на меня и были очень похожи лицами и движениями. Я спросил:
— Ребята, вы, наверное, родные братья?
— Нет, — с сожалением ответил младший, — мы не братья.
А старший уточнил:
— Мы — знакомые.
И заговорили в два счастливых голоса:
— Дождик кончается! Дождик кончается!
А дождь все набирал силу, и думалось: не устанет, не угомонится этот упрямый, среди жары хлынувший, пряный дождь, пока не напоит землю досыта, до корней сладкой небесной влагой.
Под лодкой похолодало, дети озябли и стали дрожать. Я накрыл их своей курткой. Они притихли, и мне показалось, что они засыпают. Дождь стихал.
В просветах между кромками бортов и песком, где капли выбили бороздку, было светло от солнца, а вылезать на свет не хотелось ни мне, ни детям. Им было хорошо под моей курткой, и в глазах их угадывалось желание побыть здесь подольше.
Мы выбрались на свет и зажмурились от солнца.
При свете дня дети оказались меньше, чем там, в потемках, под лодкой, и они жались один к другому, словно бы стеснялись, что оба такие маленькие.
— А жук-то? — вспомнил старший. — Дождь кончился. Жук-то оживел!
Я почесал в затылке и велел:
— Несите его сюда.
Теснясь, они полезли под лодку и не скоро выползли наружу. Старший протянул мне жука в открытой ладошке и сказал со страхом:
— Вот он.
Я взял жука из мокрой ладони ребенка, сжал пальцы, сделал важное лицо и торжественно произнес первое, что пришло мне в голову:
— Ловись, рыбка, большая и маленькая.
Не меняя важности в лице, я быстро-быстро покрутил рукой, будто совершая волшебное действо, и что было сил кинул мертвого жука в Тойму — в мутную воду, по которой плыли и лопались пузыри.
— Живи! — приказал я.
Дети закричали от восторга:
— Он оживет!
— А потом опять умрет.
— Потом все равно оживет.
— Он сильный.
— Он как сильный человек!
— Он сильнее.
Дети смотрели на меня с ожиданием нового чуда. Но какое еще свершить чудо, я не знал. Старший спросил:
— Вы коровий язык понимаете?
— Понимаю, — ответил я.
— А воробьиный?
— И воробьиный понимаю. Воробьиха трещит: тра-та-та-та-та! А воробей не так, воробей чирикает: чирик, чирик. Или даже не чирик, чирик, а чив, чив, чив!
Теперь спросил младший:
— А слонячий язык?
— Вот этого языка я не знаю, — признался я. — В Африке не был.
Мы простились.
— Вы приходите к нам еще!
— Обязательно приду, — пообещал я.
Дети побежали домой, благо дом их был у самой Тоймы, а я пошел вдоль воды.
После дождя речка раздалась, осмелела и посередке, по стрежню, бежала быстрей, а у берегов спокойней и степенней. Спешила она, будто большое дело делала и от этого дела зависела судьба городка и моя судьба, чьи отражения она несла на себе.
А вдоль берега, черные и блестящие после дождя, лежали лодки.
Они проснулись и словно бы поводили промытыми округлыми боками.
И мне думалось: лодки знают, что я гляжу на них, и ждут, что я выберу которую-нибудь, столкну в воду, сяду за весла и поплыву в дальнюю-предальнюю сторону.
Далеко эта сторона, отсюда не видно.
Ночь на озере
Дедушка привез Славку в луга, в ночное — коней пасти и ночевать у костра.
— Пойду дровишек пошарю, — сказал дедушка. — Ночь-то долгая. Ты посиди, сейчас ребятишки придут.
Славка разглядывал траву. Сколько здесь всяких листочков, стебельков, жилок, зеленых жалец! Тузик лег рядом, внюхиваясь в траву, ухватил зубами заветренную макушку белого корешка и схрупал его вместе с зеленью. Славка отыскал точно такой же корешок, вырвал из земли и, зажмурившись, съел без остатка.
Тузик зарычал — недалеко стоял рябой татарчонок и прятал руки за спину.
Славка закричал:
— Эй!
Татарчонок покраснел.
— Ты кто? — смягчился Славка.
Татарчонок потупился и прошептал:
— Шакир.
— Иди сюда, — великодушно разрешил Славка.
Татарчонок подошел, сел на траву, застеснялся своих грязных ступней и сел по-другому: ступни под себя. Славка вырвал из земли два Тузиковых корешка, вытер о штаны, один затолкал себе в рот, другой протянул татарчонку.
Тот сконфуженно принял угощение, вежливо съел, достал из кармана два желудя и положил их перед Славкой.
Славке хотелось немедленно отблагодарить гостя за такие красивые желуди, и он выпалил:
— Спасибочки.
Татарчонок робко улыбнулся — в благодарность за звонкое слово, и Славка на недолгое время пожалел, что не удержал редкое слово при себе.
Дедушка принес гору сушин, разжег костер, и вокруг потеплело. На огонь пришли мальчишки и похвалили дедушкин костер, но дедушка молча тюкал топориком, и самый старший, Саня, в сапогах с отворотами, догадался:
— Ребя, за дровами!
Ребят как ветром выдуло в темноту.
— Кашу есть будешь? — спросил дедушка.
— Буду, — жалобно ответил Славка.
Он сидел на самой черте света и темноты и со страхом припоминал, что почти не ел сегодня.
Из темноты конь Буско подышал на Славкин затылок и отошел.
Вернулись ребятишки оравушкой, и все вместе принесли столько дров, сколько один дедушка.
Дедушка расставил несколько тарелок, положил перед каждым ломоть хлеба и глубокую деревянную ложку. Славка обнаружил, что рядом устроился татарчонок и смирно ждет дальнейших действий дедушки.
Славке захотелось обнять татарчонка, который вместе с большими мальчишками ходил за дровами, но в это время Тузик тоскливо зевнул из темноты: «Дал бы хлеба, что ли!»
Славка отломил долю от ломтя, кинул ее Тузику и замер: за озером в камышах сидело красное рогатое существо и курило табак.
— Что это там такое красное?! — в ужасе спросил он.
Все повернулись туда, куда указывал Славка.
— Луна, — разочарованно протянул Куделя — паренек со светлыми кудрями.
А дедушка попробовал кашу из закопченного ведра, крякнул и прибавил:
— Волчье солнышко.
Оравушка грохнула