В зелёной дубраве [сборник 2004, худ. Романов В В] - Станислав Тимофеевич Романовский

Как он там?

Олег подался вперед, чтобы получше разглядеть брата. Хрупкая от мороза ветка, за которую он держался, треснула и сломалась, и мальчуган полетел вниз. Его понесло по склону, несколько раз больно стукнуло в спину, кинуло в снег, и снег, как озеро, сомкнулся над его головой. Он долго выкарабкивался, выплывал наружу, а как выплыл, то не мог отдышаться. Отдышался, собрался с силами, выволок брата на мелкое место и огляделся.

Кругом лежала широкая, в застывших гребнях снега, равнина — река Вятка зимой. Вон куда их занесло! Теперь домой надо торопиться, пока не замерзли, а не в Слудку: до дома ближе.

Дети шли по Вятке, там, где снег был помельче и ступать было легче. Лютый ледяной воздух одел их с головы до ног. От него больно было дышать, слипались ноздри, и казалось, будто идешь ты по холоду в одной рубашке.

До дому бы успеть, до тепла.

А Игорь-то где?

Олег обернулся и увидел брата. Далеко позади тот лежал на снегу. По своим следам Олег вернулся к брату, опустился перед ним на колени и увидел на лице его замерзшие слезы. Мелкие ледышки пристыли к щекам, к уголкам губ и подбородку. Все лицо было белым, а глаза закрыты. Всхлипывая, Олег зачерпнул варежкой снег и принялся тереть лицо брату. Мало-помалу на лице Игоря проступила краснота, он заморгал, и тут бы братьям самое время идти дальше. Олег поднялся и сел в снег.

«Что это со мной?» — подумал он, прикрыл глаза и увидел отца с матерью.

Они улыбались ему и говорили:

«Помощник растет!»

«Долго еще расти…»

«Долго? — наклонилась над ним мать. — Сам не заметишь, как вырастешь».

Олег открыл глаза — отец и мать исчезли. В воздухе, посверкивая, струились искры и оседали на темной шубейке Игоря.

Не с первой попытки Олег встал, еловой веткой, которую он не выпускал из рук после падения с кручи, крупно вывел на снегу: «Я жив!», лег рядом с братом, разлепил губы и, дыша ему в лицо, прошелестел:

— Вставай. Замерзнешь.

Не открывая глаз, трудно выговаривая слова, тот спросил:

— Если замерзну, я умру?

— Умрешь.

— Совсем умру или не совсем?

— Не совсем, — не сразу ответил Олег. — Если со мной пойдешь…

Он повел глазами и под берегом увидел бакенку — избушку бакенщика. Издалека среди сосен и снега она походила на большой, природой тесанный камень, «бык», что встречаются у берегов Вятки и Камы. И воспрянувшим голосом Олег прибавил:

— Если со мной пойдешь. Недалеко. До той бакенки…

— До какой?

— Вон до той.

Олег поднялся первый, подал руку брату, затоптал слова «Я жив!», палкой написал: «Мы живы!», и дети двинулись к жилищу.

Бакенка была пуста, промерзла насквозь, но в устье потрескавшейся печки Олег нашел коробок с несколькими спичками. Он собрал все, что могло гореть — клочок газеты, щепочки, сам коробок, сложил все это грудкой, зажег, и в печи, в дыму, затеплилось слабое, как крыло бабочки, красное пламя. Трубу забило снегом, и весь дым шел в бакенку, но жило в нем пламечко, и братья подставляли ему обмороженные лица и тянули в одно дыхание:

— Тепло-ооо…

Кто это? Опять отец с матерью наснились Олегу? Да нет — наяву они.

Людей набилось в бакенку много, знакомых и незнакомых, а впереди всех отец с матерью. Заросли они по глаза густой снежной щетиной и не то смеются, не то плачут, не то у них морозом лица свело и слезы выжало. Завернули они братьев в тулупы, в косматое и душное тепло, и понесли к трактору.

— Мы вас по следам нашли да по надписи «Мы живы!».

Олег успел увидеть Вятку — просторно лежали снега, малиновые на гребнях, и удивлялись клубящемуся закатному солнцу.

На тракторе детей привезли домой, напоили чаем с малиной, уложили спать на печи, и проспали они без пробуждения восемнадцать часов. Проснулись и услышали разговор родителей.

— Вот вам и Новый год, — говорил отец. — С крыш каплет.

А мать первая увидела детей и всплеснула руками:

— Поспали? Глаза-то какие ясные!

— Папа, — подал голос Игорь, — а профсоюзные подарки ты привез?

— Привез, как не привез, — ответил отец. — Вон они, кульки с конфетами, все ваши.

— А автомат? — спросил Игорь.

— Какой автомат?

— Который строчит и с лампочкой…

— Не слыхал я про такой подарок, — ответил отец, а мать прибавила:

— Детыньки, да господь с ним, с автоматом! Ладно, что вы живы-здоровы! Слезайте с печи, будем полдничать или ужинать — не знаю, как сказать… Завтра в школу: на улице-то весна!

Цветут липы

В разгар лета жар, тугой и пряный, пышет в лицо с утра до позднего вечера и никак не может остыть за ночь.

Только к рассвету, вместе с усталыми людьми ненадолго смежив веки, жар забывается коротким сном и вместе с солнцем ходуном ходит по прокосам.

Огненными запахами дышит лето красное, и старый косарь на лугу покачнется, обопрется о косу и с удивлением скажет товарищу — молодому косарю:

— Что это я? Не пил, не гулял и в бане не угорал, а на ровном месте падаю.

А молодой косарь и не слышит — работой занят, на два ряда обогнал старого и не думает отдыхать. Коса в его руках так и играет, так и светится.

Но вот покачнулся и он, но не поверил, что и его разобрала жарынь, размахнулся косой и остановился на замахе:

— Что это я?

Плывут луга перед глазами.

— Петрович!..

— Чего? — отзовется из-за кустов старый косарь. — Иди отдыхать.

— А не рано?

— Самое время.

Старый косарь лежит в тени талового куста и будто спит, глаза его закрыты.

Молодой опускается рядом, выпивает полбидона холодной воды и, сразу охрипнув, говорит:

— Хорошо-о-о…

Старый косарь открывает глаза и спрашивает:

— Слышишь?..

— Чего?

— Липа зацвела.

Молодой раздувает ноздри, выражение его лица такое, будто он прислушивается к чьим-то шагам.

Ленивый ветер приносит широкий и устойчивый запах меда. Лип не видно отсюда; ветер успокаивается, а запах меда остается — сладостный и такой отчетливый, будто липы рядом, протяни руку и коснешься