Песни летучих мышей - Эрнест Клайн
Итак, главное, что вам нужно здесь понять: Джеральдина была не просто мамой Опал – девочка любила ее больше всех на свете! И на то были причины. Мама Опал обладала не только искрометным юмором, умопомрачительной красотой и острым умом. Она, помимо всего, была невероятно доброй и любила музыку так же сильно, как и ее дочь. А это, уж поверьте, кое-что да значит! Потому что сама Опал была самой настоящей меломанкой.
Если вы не сталкивались с этим термином раньше, то знайте, что он состоит из слов «мелодия» и «маньяк». Согласно моему словарю, меломан – это «человек, на которого чрезмерно и избыточно влияет музыка и иные звуки». Об Опал точнее и не скажешь.
Мама рассказывала, что в младенчестве Опал можно было успокоить только звуками музыки, поэтому она просто оставляла радио включенным на весь день. С самого детства любимым музыкантом Опал был один парень по имени Бадди Холли. Он тоже был родом из Лаббока, и местные радиостанции постоянно крутили песни местной знаменитости. При звуке его голоса улыбка маленькой Опал всегда растягивалась от уха до уха.
Когда Опал немного подросла, то узнала, что Бадди Холли когда-то жил совсем рядом, в маленьком красном домике на Тридцать Девятой улице, всего в нескольких кварталах от маленького голубого домика, где жили они с мамой. Каждое утро по дороге в школу Опал специально делала крюк, чтобы оказаться рядом со старым домом Бадди, и, проходя мимо, обязательно насвистывала одну из его песен.
Со временем Опал принялась изучать внушительную коллекцию грампластинок своей мамы (в которую затесалось несколько старых пластинок ее отца), и ее музыкальные горизонты значительно расширились. Но первая любовь навсегда осталась в сердце. Сколько бы лет ни прошло, если ей нужно было немного успокоиться или взбодриться, она слушала Бадди Холли. «Rave On», «That'll Be the Day» или «Not Fade Away» действовали наверняка. Если же вдруг и они не справлялись, на помощь приходила «Peggy Sue», и уж тогда все заботы мигом развеивались в веселом танце.
Еще одним увлечением Опал с самого детства было рисование. Когда ей исполнилось пять лет, мама подарила ей на день рождения альбом в твердом переплете. В большой синей книге не было ничего, кроме пустых белоснежных страниц, и мама сказала, что Опал может заполнить их всем, чем только захочет. Сперва Опал просто рисовала в альбоме любимых персонажей из комиксов и мультфильмов. Затем там стали появляться маленькие портреты ее любимых музыкантов. Под ними она писала маленькие биографические заметки, интересные факты, а также список любимых песен и альбомов. Потом Опал начала записывать в большой синей книге тексты своих любимых песен, а вскоре та стала не только альбомом для рисования, но и дневником, и записной книжкой, и даже местом для хранения вырезок из газет и журналов. Опал постоянно носила ее с собой, что-то в ней писала и черкала и называла ее своим «черковиком».
Черковик стал ее неизменным спутником. Он всегда был рядом, когда нужно было зарисовать или записать что-нибудь важное. А еще, увидев в газете или журнале интересную статью или фотографию, она вырезала их и вклеивала на одну из его страниц. Когда же пустых страниц больше не осталось, мама купила ей новый черковик. А потом еще один. За год Опал заполняла два или три черковика, а уже заполненные хранились в ее спальне на специальной книжной полке. Сейчас их было больше дюжины, а текущий черковик она всегда держала при себе – если не в руках, то в рюкзаке.
Когда Опал писала или рисовала в своем черковике, мама называла это «чириканьем» и всякий раз, застав дочь за этим занятием, мягко улыбалась. Иногда она просила у Опал разрешения полистать старые черковики, и когда Опал соглашалась (то есть всегда), мама садилась на край ее кровати и часами их просматривала, охая и ахая, смеясь и плача, делясь воспоминаниями, вызванными то одним, то другим тайным сокровищем, найденным на потрепанных страницах.
Опал чувствовала особое родство со своей мамой, потому что мама была такой же чудной, как она сама. Они были как две причудливые горошины из одного стручка. Они делали друг другу причудливые короткие стрижки и обе носили причудливую одежду, которую находили на причудливых барахолках.
Большинство жителей Лаббока были слишком чопорными и понятия не имели, как к ним относиться. Мнение сверстников Опал из школы сводилось к тому, что Опал и ее мама выглядят причудливо: причудливо одеваются, причудливо себя ведут, причудливо разговаривают – и вообще причудливые. И это всех вокруг немного пугало. Но для Опал и ее мамы их собственная причудливость была так же нормальна, как волосы на голове. К тому же они сходились во мнении, что быть причудливыми гораздо веселее и интереснее, чем обычными, скучными и неприметными, точно серые мышки.
Опал смотрела на маму и принимала свою причудливость с распростертыми объятиями. Тем более она знала: выбора-то попросту нет – причуды и любовь к музыке у нее в крови. Опал происходила из длинной выдающейся династии чудаков и меломанов, как со стороны отца, так и со стороны матери.
Папу Опал звали Фред Д. О. Бемоль, но для всех он был просто Фреддо. И, если верить тому, что я о нем слышала, Фреддо Бемоль парнем был тоже довольно причудливым. Начнем с того, что у него был невероятный талант к запоминанию слов песен – для этого ему было достаточно всего только раз их услышать. Говорят, что к выпуску из средней школы он мог по памяти повторить тексты сотен самых разных композиций. Его друзья даже придумали такую игру: они переключали радиостанции, пытаясь найти песню, которую бы тот не знал, но так ни разу и не выиграли.
Еще одной причудливой особенностью Фреда Д. О. Бемоля было это самое «Д. О.», которое на самом деле не являлось инициалами. За ними не скрывался ни Джек, ни Джон, ни Оскар. Это было просто «До», как название ноты. По стародавней семейной традиции (больше похожей на глупую шутку, если не на причуду) всем, рожденным в клане Бемолей, включая и саму