Песни летучих мышей - Эрнест Клайн

Пятичасовая поездка до фермы была самой долгой из тех, что случались у Опал до сих пор. В пути она то и дело оглядывалась через плечо на коробки, сложенные в багажнике. Там были все ее немногочисленные пожитки: одежда, обувь, книги, пластинки и игры – все, что осталось от прежней жизни на Плоской Земле.

Через пару часов они остановились перекусить в «Ватабургере», и, пока ели за столиком на улице, Опал спросила дядю Роско, нравится ли ему быть фермером. Вопрос явно, застал его врасплох. Дядя снял шляпу и несколько раз почесал голову, прежде чем надеть обратно. Затем указательным пальцем поправил очки на носу. Это был своего рода ритуал, который он совершал каждый раз, когда нервничал или чувствовал себя неуютно.

– Нет, Опал, – наконец ответил дядя Роско, глубоко вздохнув. – Должен признаться, быть фермером мне не нравится. Ни капельки. Мне не нравилось это, когда я был ребенком, и с тех пор мои чувства не изменились. – Он поднял глаза к ясному голубому небу у них над головами. – Но я любил своих родителей, и мне до сих пор ужасно их не хватает. В глубине души я знаю: им бы не хотелось, чтобы я просто взял, да и продал это место, едва их не станет. Эта ферма многие поколения принадлежала нашей семье, так что… – Он пожал плечами. – Боюсь, у меня просто нет выбора. Больше некому следить за урожаем и кормить скот. Так что вместо того, чтобы поступить в университет, я остался на ферме и делаю все, что в моих силах, чтобы поддерживать ее на плаву.

Дядя Роско сказал, что присматривает за фермой уже три года. Опал показалось, что это начинает всерьез его утомлять, и она почувствовала себя немного виноватой: ведь теперь, помимо заботы о ферме и всех ее обитателях, он вынужден будет заботиться и о ней.

– Дядя Роско, я правда очень благодарна тебе за то, что ты согласился меня приютить, – сказала Опал. – Ты ведь не обязан этого делать.

– Ох, не мели чепуху, – ответил дядя, качая головой. Затем перегнулся через стол и сильно сжал ее маленькую ладошку. – Мы с тобой семья, ты и я, – сказал он уверенно. – А это значит, что мы должны держаться вместе. Всегда. В горе и беде, на суше и в воде, пока победа не будет на нашей стороне. Договорились, дружок?

Опал слегка улыбнулась и кивнула. Дядя Роско улыбнулся и кивнул в ответ. Затем он спросил, не хочет ли она молочный коктейль – словно ставя точку в конце предыдущего разговора.

Когда они поели и снова тронулись в путь, дядя Роско включил радио, и из динамиков Красного Бродяги зазвучала песня, которую Опал никогда прежде не слышала и которая сразу же ей понравилась. Она называлась «If You Want to Sing Out, Sing Out»[5] Кэт Стивенс. Это была одна из тех композиций, от которых разом чувствуешь себя и счастливым, и грустным, а это было именно то, что чувствовала сейчас Опал.

Разом – и счастье, и грусть.

По мере того как они брели все дальше на юг, ровный и пустынный ландшафт, знакомый Опал с рождения, начал меняться, постепенно уступая более гористой местности, раскинувшейся на границе Техасской Страны холмов – примерно там, где юго-запад встречается с юго-востоком.

В какой-то момент они пробрели мимо старой заброшенной школы, стоявшей на обочине трассы. Опал ахнула и в ужасе обернулась к дяде.

– О нет! – воскликнула она. – Школа! Я совсем о ней забыла! Мне ведь нужно вернуться и окончить седьмой класс!

Дядя Роско ободряюще улыбнулся и покачал головой.

– Нет, малышка, не нужно, – ответил он. – Перед отъездом я поговорил с твоим директором, и он согласился пораньше отпустить тебя на летние каникулы. Так что до осени о возвращении в школу можешь не думать. Хорошо?

Опал кивнула и с облегчением выдохнула.

– Спасибо, дядя Роско.

– Все схвачено, дружок.

Несколько минут дядя Роско брел молча, а потом ему в голову пришла еще одна мысль.

– Слушай, мне жаль, что у тебя не было возможности попрощаться с твоими школьными друзьями. Стоило спросить тебя об этом перед отъездом.

– О, не волнуйся, дядя Роско, – ответила Опал. – У меня их не было.

– Кого не было?

– Друзей, – ответила она, – чтобы попрощаться. – И пожала плечами. – В школе я была чужой. Так было всегда, еще с детского сада. Ну, просто… другим детям не нравится, как я выгляжу и одеваюсь. Они все считают меня чудачкой.

Дядя Роско взглянул на Опал. Его лицо внезапно стало очень серьезным.

– Почему-то детям о таком никогда не говорят, пока они не вырастут, – сказал он, качая головой. – В школьном расписании такого предмета не сыщешь, и оценки за него в журнал не ставят. А он ведь самый трудный: найти общий язык с другими детьми и понравиться им. Что намного сложнее алгебры. Мне он тоже никак не давался. И одноклассники тоже считали меня чудаком. А еще знаешь что? Они были правы! И за это я буду им вечно благодарен.

Он ткнул в нее пальцем.

– Неси все свои причуды с гордо поднятой головой, как медаль и знамя! – провозгласил дядя Роско. – Нет ничего скучнее, чем быть нормальной. Можешь мне поверить. Вот увидишь. Именно чудаки рассказывают лучшие истории, сочиняют лучшую музыку, рисуют лучшие картины и готовят лучшую еду! Мир не стоит на месте только благодаря чудакам!

И чтобы подкрепить свои слова, он несколько раз ударил по клаксону Красного Бродяги. Это привлекло внимание других водителей, и дядя Роско улыбнулся каждому и дружески помахал им рукой. Затем снова повернулся к Опал.

– И в том, как ты выглядишь, тоже нет ничего плохого. Ты прекрасна, как ангелочек, и всегда была такой! – вдруг понизив голос, добавил он с наигранно сильным техасским акцентом. – И я наваляю по рогам любому мужчине или женщине, которые скажут иначе!

Опал обычно нравилось, когда он так говорил, потому что тогда он звучал в точности как дедушка Фило. Она понимала, что дядя Роско пытается ее подбодрить, но прямо сейчас была слишком погружена в гнетущую тоску и уныние. И вряд ли это изменится в ближайшем будущем.

– Спасибо, дядя Роско, – сказала