И ты это видел - Давид Зильберман

Вволю награбив, власовцы двинулись в сторону Попельни. Стало совсем тихо. Так в безмолвном напряженном ожидании прошло часа два. Вдруг издалека, все более усиливаясь, стали доноситься звуки музыки — играл духовой оркестр.　

— Взбесились гады, не к добру это, что-то затеяли, хотят нас выманить отсюда, — ворчал Марко, приставив ухо в сторону решетки и расталкивая нас. Он пытался что-то увидеть во дворе.　

— Это же русские песни, слышите! — еле сдерживая радость, чтобы не крикнуть, прошептала я.　

— Молчи, доню, не открывай! — сердито прервала Оксана. Я пыталась разглядеть сквозь решетку солдат во дворе.　

Слышалась громкая русская речь. Неужели пришла Красная армия?! Но почему у них не петлицы и ромбики, какие я привыкла видеть у красноармейцев до войны, а погоны? Закралось сомнение. Некоторые солдаты были в белых маскировочных халатах, какие обычно носят немцы. Нет, здесь что-то не то. А солдаты тем временем, я это услышала совершенно отчетливо, заговорили между собой:　

— Где все население? Неужто всех перебили?　

Услышав это, я вскочила точно коза и раскричалась во весь голос, что было силы:　

— Выходите! Это же наши! Понимаете? Наши, красные пришли! — и пулей выскочила наверх.　

— Дура, всех нас сгубила! — крикнула Оксана мне вслед.　

— Выходите, не бойтесь, свои пришли! — разноголосо закричали обрадованные солдаты, как только я высунулась из подземелья. Оксану это, однако, не убедило. Она подняла высоко вверх руки и пошла сдаваться.　

На душе было радостно, и все во дворе разразились громким хохотом, увидев моих старичков, сдающихся в плен. Это пришла передовая часть Красной Армии. Мы были освобождены.　

Началась новая страница моей жизни.　

* * *

В нашем доме на неделю расположился штаб: командир-полковник со своим связистом и секретарем. Они были очень голодные, измученные, заросшие и немытые. Мы с Оксаной приготовили им помыться, накормили и помогли устроиться на отдых. На другой день Оксана подошла к полковнику, догадавшись, что он еврей, и, доверительно указав на меня, рассказала, что они прятали меня, еврейскую сироту, единственную спасшуюся после кровавой расправы в Павловичах. Полковник был растроган, обрадовался и обнял Оксану, поблагодарил за подвиг и подозвал меня, усадил рядом, погладил по волосам и попросил рассказать все по порядку, как было. В своем блокноте он записал мое имя, даты, названия мест, имена убийц и их пособников — все, что я запомнила.　

— Они заплатят за всех! — поклялся он и, в свою очередь, рассказал нам, что в Виннице погибли все его родные и близкие — родители, братья, сестры, друзья.　

На следующий день я рассказала командиру о той женщине в Павловичах, которой моя мама доверила на хранение вещи. Он гневно возмутился и немедленно вызвал группу солдат, приказав им сейчас же запрячь сани:　

— Даю тебе шесть орлов-сибиряков, — сказал он мне по-военному твердо, — поезжайте к этой фашистке. Но помните! — подчеркнул он строго, обращаясь к вытянутым в струнку солдатам, — действовать по всем правилам, по нашим законам, без лишнего! Поняли?!　

— Есть, так точно! — отрезали они, и мы поехали…　

— Ой, доченька! Как ты осталась в живых! — бросилась она меня целовать, едва только разглядела мою компанию. В ее быстрых глазах застыл животный страх. Один из солдат вышел вперед и грубо оттолкнул ее прикладом:

— Нет у тебя дочки, фашистская гадина! Хотела ее немцам продать, а теперь кричишь — дочка! Отдай ее вещи!　

— Берите, ради Бога, берите! — начала она юлить и раскрыла настежь обе створки набитого вещами шкафа.　

— Я сама ей собиралась принести, да не знала куда…　

Солдаты-сибиряки, в жизни, наверное, добрые, простодушные парни, стояли тогда со злыми, горящими от гнева глазами, готовые ее пристрелить, слушая поток ее лицемерных причитаний.　

Я взяла мамин платок и шубу.　

— Может, вам еще что дать? — елейно спросила она. Я отрицательно покачала головой.　

— Сейчас мы у тебя возьмем свое, а пачкать руки из-за тебя, паскуда, фашистская холуйка, не станем, — с негодованием ответил за меня солдат.　

* * *

В течение последующих нескольких дней в окрестностях Вербиевки выловили большую группу немцев. Пленных привели в деревню. Полковник пошел их принимать и взял меня с собой.　

Немецкие солдаты плакали громко, навзрыд, просили пощады, клялись в невиновности. Они, видимо, думали, что их будут расстреливать с приходом командира. Полковник же прошелся по рядам и подвел меня к одному из пленных. Тот ужасно вопил, трясся и умолял:　

— Ich habe Mutter, Kinder… — У меня мать, дети… — и заливался слезами. Трудно в нем было узнать бывшего спесивого покорителя мира.　

— А ты знаешь, бандит, кто эта девушка?! — грозно закричал командир на немца. Пленный поднял испуганные глаза и замолчал.　

— Что, не знаешь, гад?! Посмотри на нее. Она Jude! Уж ты эти глаза хорошо знаешь, мерзавец! У нее тоже были Mutter, Fater, Schwester, Bruder — мать отец, сестры, братья, и ты их всех убил, подлец! Всех вас перестрелять до единого, и то не искупите даже доли своих преступлений и злодеяний. А тебе, небось, жалко его? — повернулся он ко мне. Лицо его было красным от негодования.　

— Да, жалко, — тихо ответила я и не соврала…　

— А он твоих убивал, ему не было жалко! — снова вспылил полковник.　

— А моих живьем сожгли в Воронеже, он тоже не жалел! — выкрикнул стоящий рядом один их наших солдат.　

— И моих в деревне, и моих… — со всех сторон сыпались наперебой обвинения и проклятия оккупантам.　

Командиру-полковнику принесли какую-то папку с бумагами, он бегло пролистал их и сунул в сумку.　

— А теперь всех их еще раз проверить, обыскать и отправить в район, там разберутся! — скомандовал он. — А ты, Женя, иди домой, я приеду поздно.

После убийства евреев в Павловичах, кроме меня и Ривы с братиком Лёвиком, уцелела еще одна еврейская пара — муж с женой. Его, помню, звали Шмуликом. Они первое время скрывались в Вербиевке, затем перебрались к партизанам. В день убийства они находились в Вербиевке — добывали продукты, а их дети, оставленные дома, попали в облаву и были расстреляны вместе со всеми остальными евреями. Позднее, когда фашисты сожгли Соколянку и напали на партизан, в бою погибла жена Шмулика. Ее тяжело ранили и в лесу она скончалась.　

В Новограде-Волынске спасся всего лишь один еврей — мой брат Ицик Киликиевский.　

Он был хорошим портным, поэтому вместе с группой евреев различных специальностей был заключен в лагерь для обслуживания немцев. Своими глазами он видел, как всю его семью погнали в огромной толпе евреев