Исповѣдь смѣновѣховца - Валериан Вячеславович Патек

Поздно ночью, послѣ закрытія ресторана, Захаровъ пригласилъ меня посѣтить его въ помѣщеніи «Совнарода». Я распрощался съ нимъ, и компанія начала расходится по домамъ.

Я шелъ съ двумя знакомыми совнародцами, съ бывшимъ офицеромъ П. и еще однимъ неизвѣстнымъ мнѣ по фамиліи, теперь находящимся въ Россіи.

По дорогѣ насъ нагналъ одинъ молодой человѣкъ, почти юноша, съ которымъ я знакомъ не былъ, но котораго зналъ какъ агента, пріѣхавшаго изъ Севастополя.

Его мои спутники представили мнѣ, и онъ пошелъ рядомъ со мной.

Итти намъ домой было далеко на край города, но, почему то, вышло такъ, что и этому, моему новому знакомому понадобилось итти туда же, куда направился я.

— Я на васъ давно обратилъ вниманіе, — заговорилъ онъ со мной, — вы — занятный человѣкъ.

— Чѣмъ? — удивился я.

— Да такъ. Заинтересовали меня.

— Хотите бѣлогвардейскаго журналиста проинтервьюировать? — засмѣялся я.

— Да, любопытно, хотя и бывшаго, — отвѣтилъ онъ.

Но «интервьюировать» онъ меня не сталъ, а началъ разсказывать о себѣ.

Въ виду чрезвычайнаго интереса его разсказа привожу дословно, по памяти, слышанное мною отъ него.

— Я хотя и молодъ, — говорилъ онъ, — мнѣ всего 23 года, но я давно работаю въ чека. Это моя профессія, я люблю свое дѣло… Во времена Врангеля я былъ въ Крыму и работалъ въ подпольи. Когда мы заняли Крымъ, на мнѣ лежала задача ликвидировать предателей капитана Орлова.

Мы ихъ ловили пачками, и я собственноручно расправлялся съ ними.

— Какимъ образомъ? — спросилъ я.

— У меня система, — отвѣтилъ онъ. — Я раздѣвалъ такого провокатора до гола, привязывалъ къ стулу и шашкой рубилъ постепенно его члены. Рубилъ ноги, потомъ руки, уши, носъ, а затѣмъ выкалывалъ глаза.

— И онъ жилъ? — ужасался я.

— О, вы не знаете, какъ живучъ человѣкъ. Кажется одна голова осталась, а живетъ!

— Послушайте, — съ дрожью въ голосѣ спросилъ я, — вы, я вижу, юноша интеллигентный и можете мнѣ объяснить: зачѣмъ вы мучили свою жертву напрасно? Разъ вы рѣшили его убить, то можно же было дѣлать это сразу. Вѣдь эта жестокость безполезна.

— Напротивъ, — отвѣтилъ онъ, — я философъ и знаю, что эти немыслимыя страданія уходили въ жизнь… Невѣдомыми атомами эти страданія блуждали среди людей, и люди чувствовали и знали, какая ихъ мука ждетъ за измѣну совѣтской власти.

— Ну, да это ваша философія, но вы вѣдь человѣкъ, какъ же вы могли причинять и видѣть эти страданія?.

— О, вы не знаете, какое это невыразимое наслажденіе чувствовать, что кто то безумно страдаетъ отъ твоей руки, вы не знаете, сколько сладости въ томъ, чтобы имѣть возможность безнаказанно слышать смертельные стоны постепенно умирающаго человѣка! Запускать пальцы въ еще горячіе, полные слезами страданій глаза и вмѣсто нихъ выдалбливать пустыя впадины и чувствовать что этотъ человѣкъ живетъ!

Я съ ужасомъ взглянулъ на совнародца П., который всегда производилъ на меня втечатлѣніе порядочнаго и хорошаго человѣка.

На него эта бесѣда, какъ я замѣтилъ, дѣйствовала тоже скверно, и онъ молча пожалъ плечами.

— Не думайте, что я жестокъ, — продолжалъ этотъ юноша-чекистъ, — я не озлобленъ ничѣмъ въ прошломъ. Я сынъ очень хорошей богатой семьи, жиль прекрасно, а въ 17 году, послѣ октябрьской революціи, сразу ушелъ въ чека и тоже жилъ недурно, въ полномъ спокойствіи и довольствѣ… Я вовсе не жестокъ, я поэтъ, недурно пишу стихи, неплохо рисую, люблю и знаю музыку.

— Тогда вы просто больной человѣкъ! — сказалъ я.

— Все относительно. Можетъ быть и больной, какъ и всѣ, только моя болѣзнь выражается иначе.

— Въ садизмѣ? — спросилъ я.

— Нѣть, это невѣрно… Я не садистъ, а просто люблю человѣческія страданія. Не всякому вѣдь дано ихъ причинять… А такъ я — добръ, могу подѣлиться послѣднимъ кускомъ хлѣба съ голоднымъ. Въ Россіи, во время голода, я раздавалъ голодающимъ все, что могъ, и часто самъ поэтому сидѣлъ безъ хлѣба.

— И въ это время, когда вы дѣлились кускомъ хлѣба съ человѣкомъ страдающимъ отъ голода.

— Въ это же время я только что вывелъ въ расходъ по моей системѣ 7 человѣкъ, — понялъ онъ мою мысль.

— Ну, такъ вы — больной человѣкъ. Вы — жуткое порожденіе нашего ужаснаго безвременья! — волнуясь, проговорилъ я.

— Все можетъ быть, — согласился онъ, но я на свою «болѣзнь» не сѣтую. Она дала мнѣ положеніе при совѣтской власти, возможность весело и интересно жить и абсолютно ничего не бояться. Мы — чекисты — самые вліятельные люди въ Россіи…

— Я думаю… — иронически бросилъ я.

— Нѣть, — обиделся онъ, — вы безъ ироніи должны понять, что, окруженная со всѣхъ сторонъ врагами, внутри эта власть можетъ держаться только нами.

— Терроромъ? — Спросилъ я.

— Если хотите, да, терроромъ, ибо этотъ терроръ въ концѣ концовъ, существуетъ въ конечномъ итогѣ, для блага человѣчества. Вѣдь мы стремимся…

— Послушайте, — остановилъ я его дальнѣйшее изложеніе коммунистическихъ устремленій, — скажите, сколько вы собственноручно зарубили и разстрѣляли людей?

— Съ удовольствіемъ отвѣчу, но, къ сожалѣнію, я не считалъ. Думаю, эта цифра выразится въ количествѣ 12–15 тысячъ человѣкъ. По крайней мѣрѣ, такое количество погибло по моей санкціи.

— Въ такомъ случаѣ я могу добавить еще къ тому, что вы больной человѣкъ, вы просто страшный человѣкъ.

— Такихъ какъ я въ Россіи много — улыбнулся онъ.

— Тѣмъ печальнѣй для нея.

— Нѣтъ, — отвѣтилъ онъ, — это невѣрно. Я думаю, тѣмъ лучше для нея: на крови и страданіяхъ строится благо новаго человѣчества. А ради этого я могу разстрѣлять собственноручно всю Россію.

Это, или приблизительно это, уже говорилъ Троцкій, — замѣтилъ я.

— Я его страстный поклонникъ и ученикъ.

— Нѣтъ, вы — больной человѣкъ, лѣчитесь — посовѣтовалъ я.

Онъ не обижался. Ему, повидимому, просто нравилось вести «умный», какъ онъ полагалъ, разговоръ, да еще съ недавнимъ бѣлогвардейскимъ журналистомъ, въ обстановкѣ относительной его свободы, то есть внѣ рамокъ обычнаго допроса въ застѣнкахъ чека. Это, вѣроятно, создавало для него никоторую большую и острую пріятность разговора, и ему хотѣлось продолжать.

— Я уже скоро дома, — замѣтилъ я, подходя къ дому бывшаго «Земледѣльческаго Союза», гдѣ я ютился, за