Я не хочу быть простым человеком - Эдуард Вениаминович Лимонов

____

Шифферс сказал, что в моих стихах много от зен-буддизма. Шифферс сказал… Шифферс написал[37]…

Как я наелся пельменей. Даже противно. Уж лучше бы вовсе не ел, остался бы голодным.

Стол, обрезки материала. Нитки. Ножницы. Иголка. Семь часов вечера.

8 июля

Лицо моё приняло ту последнюю степень гармонии, после которой личность уже исчезает. Да что! Не одно ведь лицо. Всё тело моё приняло такой вид!

Вот я совершенно откровенно спекулятивно заявляю: мне нужен хороший поклонник стихов и меня – с деньгами, чтоб он считал меня гением, и лучше бы у него была машина, и он был бы холост. Мне было бы легче жить. Такой поклонник мне просто необходим.

9 июля

Я ни к кому никаких претензий не предъявляю. Я всегда жил сам и ничего не просил. Но теперь, когда многие стали относиться ко мне очень хорошо, я подумал, почему бы мне не попросить, раз они ко мне так хорошо относятся. Я попросил у Сидура взаймы денег – он мне не дал. Я попросил у Дины ночью позвонил – переночевать, она отказала – решила, что я пьян. Да я выпил тогда, но мне негде было ночевать. И чтоб я ещё у кого попросил что! – нет! Сам. Один. Только деловые отношения.

Без даты

Утром забежал Максимов, принёс два помидора и прочёл мне стихи обо мне. Это уж третьи стихи обо мне[38]. Первые – Евгений Леонидович, потом Елена, и вот – Максимов. Конечно Еленины мне предпочтительнее.

10 июля

Русский поэт Лимонов лежал в маленькой детской комнате в квартире Салнита – служащего министерства путей сообщения под ватным красным одеялом в пододеяльнике. Стучала по жолобу вода за окном. Русский поэт видел над собой деревянную струганую поверхность – полка для детей. И русский поэт думал честно о себе /вчера он напился у коллекционера Костаки[39]/, русский поэт думал о том, что он скоро умрёт. И умрёт не взрослым. И все кто будет говорить о нём – будут врать. Русский поэт любил Елену, потому что надо было её любить.

Господь Бог показал мне некоторые поляны, некоторые красивые места. Он вложил в меня некоторую задумчивость и заунывность, он провёл меня по тропинкам пригородной Украины, вдоль мелких речек, показал странных людей. Я ему благодарен. Он дал мне Елену, дал мне думать о ней, любить её. И дал мне сожалеть.

Господь Бог захотел, чтоб я понял. В те тишайшие места кладбищенского сада завёл он меня, и спустил тишину, и приоткрыл кое-какие тайны. Он позволил, чтобы в майский день я лежал на могиле под вишней и на меня падали лепестки вишенных цветов. И насекомые ползали по мне. Он дал мне это. Позволил. Могу ли я не благодарить его и могу ли я не быть с ним. Я всегда был с ним, я есть с ним. Мне не надо приходить к нему. Я есть у него.

И то что я красиво, развратно и как мясистый толстый цветок понимаю жизнь, и то что я красив и счастлив живя – это заслуга не моя. Так печальный и счастливый я живу на земле, светлые и тёмные мысли лелея. Живу и радуюсь за то, что у меня было, и принимая то, что будет – a когда придётся мне умирать, умру спокойно. Ибо я распознал свой жребий, судьбу свою узнал, и помогал ей. Мир мне и моей могиле. Да будет она хорошего вида, в приятном месте!

11 июля

Конечно в общем плане десятилетий моей жизни – что эта с Еленою связь, нет глупо – в Елену влюблённость. Но ведь было это – цвела однажды жизнь, были зелёные водоросли – насаждения на бульварах, и любовь от синих губок струилась и счастье вниз текло по телу, вплоть до изнеможения текло. Текло до того, что в её месячное отсутствие – шёл я с приятелем выдучи из ледяной квартиры – шёл и радостный был – хоть и безуспешный и таинство теней постигал на старушках, на беде-лебеде, на сердце, и в голосе золотая жилка билась. Счастье в вельветовых брюках соседа-приятеля, и я хотел целовать его за то, что он есть, а все Елена от южного моря обогревала и не знала. И я осознал – какой я чистый, красивый, белый в смысле свитера и вообще неистово красивый, тем что люблю, волнуюсь, жду, и ничего с ней общего не имею. И десятилетия – говорил я в начале записи – что те десятилетия двужильные – мне всего одного хватит – одного дня мне хватит – вот как страшно – но я от тебя не отступлю – назад не пойду, и будешь ты завсегда – говорил себе Лимонов. Не брошу её, не отойду, хоть смертью грозите – облик её не брошу. Только странно что такое чудовище как я довольствуется малым. И что мне разговоры с теми людьми, когда любовь к ней преобладает, и мир зато пьян, и есть только она… О конечно – это пьяный бред русского поэта. Но смертного поэта – господа! И опровергните попробуйте эту чушь, чепуху эту – тысячами жизней не стереть вам этих строк, миллионами! Вот… ты бы мне дала чего-нибудь. Нет. Я бы чего-нибудь сам бы взял.

Мне хочется чего-нибудь с собою сотворить. Ну приедет она, а дальше что. Стыдно жить, плохо надеяться. Конец. Навеки уснуть отключив свою голову. Ах что это за жизнь тогда! Все они умеют отвлекаться, а я? Я не умею увы отвлекаться.

13 июля

Писал, вышла поэма, которую позже назвал «Русское».

16 июля

Вчера Андрей привёз мне к пол-второго поесть – котлеты и селёдку. Я всё съел и мы отправились в Серебряный бор купаться. Погода переменная, нехорошая. Вода тёплая, в воздухе чепуха. Купались.

Вечером у Володи Троскина читал стихи и пил. Некая Наташа Ч. привезла мне корзину пирожных /с малиной/ и сказала что ей ничего для меня не жаль и что… Ночевал у Любы Решетниковой. Под картинами Бродского, а ещё Врубеля, Серова, Юона, Коровина, Репина и пр. и пр[40]. С ней не спал. А отдельно. Вот ещё и она. Утро в её квартире. Да с ней и Маша была. Расставание.

Звонил Генриху. Он в расстроенных чувствах. Сказал, что видел Лену в Гурзуфе, но больше ничего я не успел узнать. Дома /у Салнитов!/ приехала на 3 дня Наташа, поэтому я сейчас пришёл жить к Савицкому – едва открыл дверь ключом. Сижу курю «Житан»[41] и с лёгкой тоской воспринимаю облики прошлых дней, думая о будущих без нетерпения, но и с той же лёгкой грустью. Вечер. Хочется спать. Лениво записываю. Сижу в костюме. Горько поводя горчичными глазами. Хочется жить-жить, а не могу. Искусство сожрало меня с потрохами. Я могу только завидывать тем кто