Я не хочу быть простым человеком - Эдуард Вениаминович Лимонов

Я занимался и тем и этим, а всё же хотел есть. Дождь не пошёл, но мрак вечера и мрак туч сделали своё дело. Плохо было всем, кто не добился жизни. Все, кроме меня. Я добился моей жизни.

____

В окно прилетает полонез Огинского[42].

18 июля

Утром рано в 7.30 поехал в Серебряный бор. Загорал до 12-ти. Потом ел в пустой пельменной и пил пиво. Собирается дождь. У Саши и Наташи дома борщ. Я поел и ушёл опять к Диме и лёг спать. Опьянел от еды.

Вчера вечером к Генриху, а ещё оказывается и Алейников с двумя бутылями /!/ вина, и ещё маленькой бутылкой. Невыносим до отвращения, глуп и выпили все трое полбутыли и он напился. Пытался боксировать со мной и пр. Пытался задирать меня. Да мне плевать, мне его даже не жалко. С трудом удалось Генриху столкнуть его к Басиловой, а сами мы уехали к Льву Кропивницкому. Тоже тошнота, но у Генриха хотя бы было там дело. У Льва – Холин, Римма, Трипольский, и ещё какая-то бледная немощь. Пили шартрез, ну и пили, Генрих дарил свои книжки и мне одна досталась. Потом поехали опять к Басиловой, а никто не открыл, и не открыл. Ну и ушли – я его посадил в такси с трудом, а сам – спать. По дороге, в тёмном коридоре кажется стукнулся о соседкину дверь. Таков был вчерашний день. А сегодняшнего может не будет. Не хочется. Да, ещё Генрих говорил о Лене и встрече с ней в Ялте. И пустая Ореанда и подружка Лены – 17-летняя дочь каких-то цирковых артистов.

Сон 20-го июля

Где-то, что-то, не то фашисты, не то у нас. Я композитор, лишённый выступлений. Какой-то приём. Играю в отчаянье на садовой решётке нечто величественное. Останавливают и выводят. Ещё двое друзей со мной. Мерзкий маленький привратник. Она – дочь большого человека с белыми волосами, странная, иногда злая. Привратник почему-то в ванне, а я уходя подливаю ему воды, будто бы топлю. Скрываемся с друзьями.

Меня ищут, а я один и опять-таки в её доме. На ней, на груди украшенье из моркови. Ботва прикрывает грудь. Она берёт меня и куда-то отводит. Потом я оказываюсь у балконной опять ограды, где сидит Великая мать.

К ней подходит делегация монгольских девок. Они в благодарность что ли, стреляют из луков в панно большого зала. Свистят стрелы. Я хватаю одну из них за зад, и лезу к ней. Возле полового органа жирно. Рушатся балконные перила и я говорю – ничего ничего – твои девочки прикроют нас, и вставляю член ей туда, она говорит. Мне приятно, ты так нежно лез ко мне в трубу. Куда, спрашиваю я? Ну в мех – говорит она. В пизду! – говорю я ей и извергаю в неё семя. Просыпаюсь.

____

Варенье из сиамских кошек.

____

У меня поразительное чувство жизни. И может быть поэтому я не гоняюсь за ней, за её качеством. Те же проявления – думаю я и удовлетворённо наблюдаю своё тело. То ли оно в нищенстве или довольстве.

____

Бодлер – это было новое[43]. А люди ругались и считали это гниением. Нет, это был уже современный подавленный обществом /оттеснённый с места пророка/ поэт. Всё остальное объясняется этим обстоятельством. Это был поэт когда толпа были уже не знакомые поэту Пьер, Жан, Огюстен и ещё десяток а толпа была тьма – миллионов достигла и там не было знакомых.

22 июля

Все эти диктаторы претворили в жизнь свои детские мечты о дворце, принцессе, вольно или невольно.

Сейчас прочёл отпечатанное, то что я написал с 23 июня по 13 июля – три вещи – и получил радость, очень радовался[44]. Вот она – моя кровь, а может и сперма, и что другое, а вот превратил в искусство, в тёплый ветерок искусства и рад и счастлив. 41 страница текста. Очень доволен. Хорошо, что не отдыхал, а работал. Надо ещё дожать полтора месяца – писать, жить, а потом занять денег, и в Коктебель одному, ходить, есть нормально, смотреть в пустые осенние небеса. И читать то, что написал за лето.

Вчера отвозил передавать на станцию одеяло жене и тёплые носки. Было очень темно – прямо страшно. Посидел у Димы в пустой комнате взял одеяло написал письмо, одел его оставленный плащ и поехал на вокзал. Назад шёл пешком – еле дождь. Смутно, темно, тепло. И очень темно – очень. Как конец света. Вспоминал жену и грустил. И будто я даже чем-то виноват. Хотя чем же – не мог найти.

РЕКОМЕНДУЕТСЯ НЕ ЧИТАТЬ, ПРОПУСТИТЬ

Итак – что же сделано за два года с августа 1969 года, с того времени, когда написана мной поэма «Три длинные песни»?.. Два сборника стихов, может быть их можно было и в один объединить, удалив кое-какие слабые, но тематически они разнятся. В первом ещё тема: Я и мой род, моя семья, мои друзья, – противоборство и притяжение. Во втором – я и народ, я и другие, я и они.

И вот теперь, через два почти года сразу три поэмы или же три «текста» как я сейчас это называю. И может быть за ними ещё что-то. Мне уж теперь неважно строки стихотворные или нет. Не важно даже присутствие ритма, мне важна моя жизнь, и я пронзительно отмечаю её дни, стараясь там и сям оставить куски жизненные, живые, – желания, грёзы, невоплощенные фантазии. Это не в том смысле, что я реалист упаси боже! Просто я желаю оперировать иным материалом, нежели раньше было доступно поэзии. Вот два года оказались не бесполезными. Когда-то я с ужасом думал, что напишу после «трёх песен» – казалось идти некуда, уж дальше, но так не бывает. Появилось другое и то же, в ином только увиденное. Но какая у меня стала пронзительность жизни – этого ни в одном стихотворении не суметь сказать. И по улице коротко иду, а слышу, вижу жизнь свою, этот её день так, страшно мне от этого ясного видения, словно пророк какой, словно редкий счастливец. А такой пагубности избегать бы нужно.

26 июля

Я уже три дня пил, потому что приехал мой старый харьковский приятель Гена /тот который Фока[45]/ так вот я его видеть не очень хотел. Скажу по совести – мне всё равно, как и любой другой человек, кроме Лены. Утро начиналось с ящика пива. Гена появлялся в дверях с ящиком, и пошло-поехало. Был я красив,