Последний царь: Как Николай II хотел сохранить самодержавие, а потерял империю - Цуёси Хасэгава

Ознакомительная версия. Доступно 29 из 147 стр. если Россия начнет готовиться к войне, Вильгельм не сможет организовать мирное урегулирование конфликта между Австрией и Сербией. Тогда император заменил всеобщую мобилизацию частичной. 17 июля Сазонов и главноуправляющий землеустройством и земледелием Александр Кривошеин, убежденные, что война неизбежна, попытались надавить на государя, чтобы тот все же объявил всеобщую мобилизацию. Лицо Николая залила мертвенная бледность, и он выдавил: «Подумайте об ответственности, которую вы советуете мне принять! Подумайте о том, что дело идет о посылке тысяч и тысяч людей на смерть!»[111] Но государь в конце концов уступил и в тот же день между шестью и семью часами вечера подписал указ о всеобщей мобилизации[112].

И все же он цеплялся за надежду, что кайзеру удастся уладить ситуацию и войны не будет. Николай решил отправить посла в Берлин, чтобы воззвать к благоразумию двоюродного брата, хотя и понимал, что мобилизация снизит шансы на успех. А вот министры, собравшиеся в Петергофе 18 июля, были уверены, что война неизбежна. Николай был готов отменить всеобщую мобилизацию, если бы это помогло гарантировать мир, но министры ему не позволили. Император был слишком слабоволен, чтобы пойти против них, но и сил бросить вызов Вильгельму ему не хватало. На следующий день Германия объявила войну России.

Да, Николай не хотел войны, но при этом действовал недостаточно решительно, чтобы ее предотвратить. Записи из императорского дневника с 11 по 20 июля звучат на удивление отстраненно, хотя описывают события, которые приведут к жуткому кровопролитию[113].

Именно министры, в особенности Кривошеин и Сазонов, заставили царя смириться с войной. Они убедили его, что Австрия проявляет агрессию потому, что ее поддерживает Германия. Более того, настаивали министры, честь и престиж России находятся под угрозой, и общественность не стерпит новых уступок[114]. Они решительно не хотели допустить унижения, подобного тому, которое страна пережила в результате Боснийского кризиса. Надо занять позицию силы, увещевали министры, и тогда Германия больше никогда не посмеет запугивать Россию. Все они находились во власти той самой «романтической, старомодной химеры», о которой предупреждал Витте.

Николай надеялся, что его двоюродный брат кайзер Вильгельм, которого сам император называл просто Вилли, сможет избежать войны. Министр финансов Петр Барк вспоминал: в день, когда стало известно об австрийском ультиматуме, Николай сказал, что не может поверить, будто тот, кто двадцать лет назад сидел в соседней комнате во время его с Александрой помолвки, способен осознанно развязать войну, которая может поглотить всю Европу[115]. Переписка двух правителей во время этих судьбоносных событий ясно дает понять, что Николай действительно искренне верил в желание двобродного брата разрешить конфликт миром, а вот Вильгельм пользовался наивностью российского государя. В день, когда Николай отказался проводить всеобщую мобилизацию, он отправил Вильгельму примирительную телеграмму: «Мы далеки от того, чтобы желать войны. До тех пор, пока продолжаются переговоры с Австрией по сербскому вопросу, мои войска не произведут никаких провокационных действий. В этом торжественно даю тебе мое слово». Послание он подписал: «твой преданный Ники». Император все еще цеплялся за надежду, что войну удастся предотвратить. Но позже в тот же день Николай получил от Вильгельма телеграмму, в которой кайзер самым наглым образом требовал отменить даже частичную мобилизацию против Австрии, настаивая на том, что любые подобные действия со стороны России сведут на нет все усилия Вильгельма выступить посредником в урегулировании австро-сербского конфликта. Так кайзер подстелил соломку: случись война, виноватым оказался бы Николай[116].

В эти десять важнейших дней царем помыкали и министры, и двоюродный брат Вилли; они втянули Николая в роковую войну, которой сам он не хотел. Такая картина весьма далека от образа могущественного самодержца, способного взять быка за рога и задать курс событий, вместо того чтобы покорно сносить удары судьбы.

18 июля в 11 часов утра во время заседания Совета министров Николай объявил собравшимся, что в случае войны будет главнокомандующим. Те не могли сдержать удивления. Все знали, что император ни разу не военный стратег – его бы стали винить за поражения и ошибки в ведении боевых действий. Кроме того, вступление на пост главнокомандующего потребовало бы от императора перебраться из столицы в орган полевого руководства войсками – Ставку, что не только помешало бы нормальной работе госаппарата, но и дало бы императрице и Распутину возможность вмешиваться в государственные дела. Несогласие с планом Николая было единогласным. Даже обычно сговорчивый и мягкий председатель Совета министров Иван Горемыкин высказался против. Николай молчал, явно недовольный тем, что неспособен подавить волю министров. На следующее утро он назначил главнокомандующим Николашу[117]. А 19 июля в семь вечера Германия объявила России войну.

Николай узнал об этом, находясь в петергофском дворце Коттедже, когда перед ужином с домашними отправился к себе в кабинет. Император вышел к родным, и лицо его было бледным. Он сказал семье, что началась война. По лицу его супруги потекли слезы, а дочери разрыдались[118].

После полуночи Николай с Александрой пили чай в ее комнате; тут принесли телеграмму от Вильгельма, отправленную еще до объявления войны. Послание гласило: «Немедленный, точный, ясный утвердительный ответ твоего Правительства – вот единственный способ избежать бесконечных невзгод. Увы, пока я такового не получил, а значит, я не в состоянии говорить по существу твоей телеграммы. По большому счету я должен попросить тебя немедленно приказать твоим войскам ни в коем случае не предпринимать ни малейших попыток нарушить наши границы»[119].

Николай читал и перечитывал телеграмму, не в силах понять, чего требует от него двоюродный брат. Он даже зачитал ее Александре. Та спросила: «Ты, конечно, не будешь на нее отвечать?» Николай заверил, что, конечно, не станет этого делать. Он наконец осознал лицемерие Вильгельма и понял, что тот его предал. Николай чувствовал себя так, будто между ними все кончено раз и навсегда[120]. Он никогда не простит брата, в мирные намерения которого так искренне верил.

На следующий день, 20 июля, Россия объявила войну Австрии и Германии. Мировая война началась.

В 1914 г. с середины апреля и до конца лета почти во всей европейской части России не упало ни капли дождя. Гибли посевы, городские улицы желтели от пыли с сухих полей, а в воздухе стоял запах горелой травы. Анна Ахматова передала царившую вокруг атмосферу суеверного страха в стихотворении «Июль 1914»:

Ознакомительная версия. Доступно 29 из 147 стр.