Последний царь: Как Николай II хотел сохранить самодержавие, а потерял империю - Цуёси Хасэгава

Пытаясь ослабить нарастающую критику, государь устроил праздничные гуляния, посвященные историческим событиям; так он хотел напомнить людям о нерушимой связи между самодержцем и народом. В 1909 г. отмечали двухсотлетие Полтавской битвы, в 1912 г. – столетие Бородинского сражения, а в 1913 г. – трехсотлетие дома Романовых[99]. Последнее праздновалось особенно пышно, несмотря на то что в стране все чаще критиковали монархию. Либералы все громче заявляли о своем недовольстве (в частности, после знаменитого дела Бейлиса 1913 г.[100]), а движение рабочих набирало силу, вылившись в июльские забастовки 1914 г. в Санкт-Петербурге.

По мере того как усиливался внутренний раскол, Россия столкнулась и с кризисом в международных отношениях. В первое десятилетие XX века влиятельные государства Европы поделились на Тройственный союз (в него входили Германия, Австрия и Италия) и Антанту (коалицию России, Великобритании и Франции). России была нужна стабильность, чтобы после унизительной Русско-японской войны восстановить военную мощь и авторитет на мировой арене. Но договоренности и военные соглашения между членами Тройственного союза и Антанты создали взрывоопасную ситуацию, при которой небольшой кризис мог обернуться войной мирового масштаба. Новая эпоха, начавшаяся после революции 1905 г., еще больше осложнила внешнюю политику России. Императору и его правительству приходилось считаться с мнением народа, активно выступавшего против Германии и Австрии[101].

В 1907 г. Австрия решила аннексировать Боснию и Герцеговину, которую оккупировала с 1878 г., что вызвало бурное негодование со стороны сербов. Российская империя, хоть и провозгласила себя защитницей славян на Балканах, не обладала достаточной военной мощью, чтобы оспорить решение Австрии. Министр иностранных дел Александр Извольский провел переговоры с австрийским министром иностранных дел Алоизом фон Эренталем и договорился, что Россия признает территориальные притязания Австрии, если та согласится не препятствовать проходу российских судов через Босфор и Дарданеллы из Черного моря в Средиземное. Однако Эренталь предал Извольского еще до того, как тот предал сербов. В марте 1909 г. Вена потребовала от России и Сербии официального признания аннексии, угрожая в противном случае вторгнуться в Сербию. Германское правительство поддержало Австрию и направило в Россию ультиматум: «Нам нужен четкий ответ: да или нет. Любые недомолвки и неясности будут расценены как отказ». Империи, утратившей и политическую, и военную силу, пришлось уступить. Россия признала аннексию Боснии и Герцеговины, а доступа к средиземноморским проливам так и не получила[102]. Боснийский кризис 1908–1909 гг. повлек за собой усиление антигерманских и антиавстрийских настроений не только у царя, но и в правительстве, а также среди широкой общественности. Доминик Ливен подметил: «Боснийский кризис стал одним из ключевых моментов, определивших позицию России в 1914 году»[103].

В феврале 1914 г., на фоне резко обострившихся русско-немецких отношений, бывший министр внутренних дел консервативный монархист Петр Дурново подал императору записку. В ней он предупреждал, что Британия и Германия конфликтуют, а значит, в Европе может начаться война. Если такое случится, противостояние затянется и станет для России испытанием по всем направлениям: проверкой военной мощи, финансовой прочности, транспортной инфраструктуры, политической силы. Империя была к такому не готова. Русские вооруженные силы уступали в боеспособности другим странам, да к тому же война подобного масштаба требовала расходов, превышающих ограниченные финансовые возможности державы. Любое поражение на поле боя повлекло бы за собой всплеск оппозиционных настроений, и они не только затронули бы политическую сферу, но и неизбежно вылились в социалистическую революцию, ведь народ – и рабочие, и крестьяне – симпатизировал идеям социализма. Либеральная же оппозиция состояла сплошь из представителей интеллигенции. Между ними и простым людом зияла непреодолимая пропасть, поэтому думские либералы, не обладавшие, по мнению обычных людей, реальной властью, не смогли бы направить волну народного недовольства в нужное русло. Потому, считал Дурново, Россия должна любой ценой избегать войны. Записка была пророческой, и нежелание Николая прислушаться к ценным советам дорого ему обошлось[104].

15 июня 1914 г. во время визита в боснийское Сараево австрийский эрцгерцог и наследник престола Франц Фердинанд и его жена София Хотек были убиты. Преступление совершил молодой серб Гаврило Принцип, член тайной националистической организации «Черная рука». Это убийство повлекло за собой цепь событий, приведших к началу Первой мировой войны.

Несмотря на грозовые тучи, сгущавшиеся над европейскими столицами, императорское семейство отправилось в небольшой круиз вдоль балтийского побережья на яхте «Штандарт». Поднимаясь на борт, цесаревич Алексей подвернул ногу. В результате у него началось внутреннее кровоизлияние, причинявшее невыносимую боль[105]. Во время того же круиза императора с супругой настигли и другие скверные новости. Распутин отправился в Покровское, и там его серьезно ранила, ударив ножом, Хиония Гусева – безумная последовательница иеромонаха Илиодора, врага Григория[106]. Легко предположить, что в тот момент чету Романовых больше волновало здоровье Алексея и судьба Распутина, чем события, последовавшие за убийством эрцгерцога в Сараево.

Кризис после смерти Франца Фердинанда становился все серьезнее, и теперь не только Дурново высказывался против войны России с Германией. У него появились неожиданные единомышленники в противоположных углах политического ринга – Сергей Витте и Григорий Распутин. Витте говорил друзьям, что война ради престижа страны – «романтическая, вышедшая из моды химера»[107]. Что до Распутина, то он был близок к простым крестьянам, а потому знал, что им придется платить за войну собственной кровью и благополучием. Все еще прикованный к постели после тяжелого ранения, он отправил Анне Вырубовой телеграмму с просьбой «не затевать войну, с войной будет конец России и им самим [Романовым], и положат всех до последнего человека»[108].

10 июля австрийское правительство объявило Сербии ультиматум, в котором среди прочего требовало, чтобы та признала результаты австрийского расследования убийства Франца Фердинанда. Ответ нужно было дать в течение двух суток. На следующий день министр иностранных дел Сергей Сазонов ознакомился с текстом ультиматума и воскликнул, что это начало войны в Европе[109]. После этого ситуация стала стремительно ухудшаться.

Очевидно, что Николай не желал войны. Получив новости об австрийском ультиматуме, он сказал, что никто из лидеров других стран не захочет развязывать войну ради интересов балканских государств, ведь она станет для мира губительной, да и остановить ее будет сложно[110]. Однако в тот же день на заседании Совета министров ему пришлось согласиться на частичную мобилизацию в четырех военных округах, граничащих с Австрией. 15 июля Австрия, не удовлетворенная ответом Сербии на ультиматум и ее попытками достичь примирения, объявила войну.

На следующий день император неохотно принял предложение Сазонова и других министров о всеобщей мобилизации. Но тут Николай получил телеграмму от кайзера Вильгельма (до женитьбы Николая он был его троюродным дядей, а после они формально стали считаться двоюродными братьями); в ней говорилось, что,