Троцкистская герилья. Мемуары революционера-троцкиста - Луис Маттини

Делегат никогда не мог вести разговор с представителем администрации один на один, даже если речь шла о строго технических вопросах его специальности. Если менеджер или начальник, обходя цех или стройку, подходил ко мне по какой-либо причине, я должен был позвать к себе ближайшего товарища, чтобы он слушал разговор. И разумеется, для любого обращения в дирекцию я обязан был идти как минимум с делегатом соответствующего цеха. В более общих случаях меня сопровождали члены профсоюзного правления и сам Берццини.

На самом деле, если смотреть на это теперь, с расстояния времени, Берццини был коммунистом по разуму и анархистом по сердцу. Его язык был ближе к легендарным анархистам, чем к штампам коммунистических активистов. Он не тратил порох на пустяки и умел управлять своей радикальностью с тонкостью мастера, будто переносил в речь свои практические ремесленные навыки. Тем не менее в управлении профсоюзом он был старым лисом, умевшим использовать все уловки и грязные игры, свойственные профсоюзникам, как против начальства, перед которым он выстраивал китайскую стену классового противостояния, так и против других течений внутри профдвижения, где он маневрировал с хитростью. Со временем мы начали спорить о политике, марксизме и революции. Разумеется, мы сильно расходились из-за моего «геваризма». Краснодеревщик не выходил из себя и не отступал, но и не пытался завербовать меня в партию. Просто у них была разделена работа, и за вербовку меня отвечал молодой парень моего поколения, который ежедневно настойчиво пытался добиться успеха, не унывая из-за неудач.

Однажды случилось нечто, что сегодня может показаться настолько невероятным, что можно усомниться в правдивости рассказа. Клянусь читателю, это абсолютная правда.

В тот день, как только я пришёл утром на верфь, ко мне подбежал Гордий Ламела, делегат сварщиков — вспыльчивый радикал-иригойенист, для которого рабочая солидарность и дружба были не речами, а повседневной практикой. У него в руках был листок с именами известных коммунистов верфи — во главе, разумеется, стоял Берццини, — которых арестовали прошлой ночью. Гордий собирал подписи среди товарищей с требованием их освобождения.

Не было чем-то необычным, что какого-нибудь коммуниста сажали и что собирали подписи за него. Но массовая облава, которая, как мы позже узнали, охватила большинство членов партии в городе Кампана, звучала тревожно, потому что такие облавы обычно происходили при угрозе военного переворота.

Что же случилось?

Накануне в городе Даллас, Соединённые Штаты Америки, был застрелен президент США Дж. Ф. Кеннеди. И в результате комиссар города Кампана посадил всех коммунистов, которых смог найти под рукой. Я так и не узнал, откуда пришёл приказ и чего добивался этот комиссар, более папист, чем сам папа. Впрочем, арестованных освободили через несколько дней.

Маккартизм был и остаётся обычным делом в нашей стране и в Америке в целом. Но нужно сказать, что рвение этого представителя закона оставляет мало места для выдумки писателя-фантаста. Остаётся только представить себе мастера по дереву Анхеля Берццини — без его рабочей спецовки, без блокнота и без вечного окурка на губах, — которого трясут, толкают и, возможно, бьют, пока он пытается ответить на вопрос: «Где вы были вчера между 10 и 16 часами?»

Мой старик называл нас «бандой». Забавная банда — из четырёх или пяти взрослых, ближе к тридцати, чем к двадцати, и меня, которому было всего семнадцать или восемнадцать лет. Мы собирались устроить революцию.

Как только мы впервые собрались, сразу выбрали себе боевые клички, в основном красноречивые: «Мадера» — крепкий, довольно полный, метр восемьдесят пять, размеренный и нахальный, тёплый и прямой, как бревно (позже мы его узнаем лучше). «Тала» — его противоположность, почти не давал тени, худой и жилистый, как дерево тала, серьёзный и вдумчивый. «Пас» — «теоретик» группы, самый «радикальный» из всех, напыщенный оратор, всегда стоящий левее самой левой позиции и чья скромность заставила его выбрать имя одного из аргентинских генералов, которого он больше всего уважал за рациональность. И наконец, я, назвавший себя «Корини» — уже не помню почему, — более серьёзный, чем позволительно в моём возрасте.

Мы составляли ядро зарратенской ячейки Левого революционного движения PRAXIS, возглавляемого на национальном уровне Сильвио Фрондиси. Местная группа насчитывала около десяти — двенадцати стойких членов и примерно два десятка контактов, плюс потенциальных союзников. Среди близких был Луис Кальериотти, рабочий бумажной фабрики, удивительно интеллектуальный, очень пассивный, но доказавший свою этическую последовательность. Ла Йайя, преподавательница истории, сестра Паса, была ужасом школьников, которые прозвали её «Квадратное уравнение с двумя неизвестными» (потому что всегда получается ноль), и её муж — нечто вроде кабинетного Родольфо Уолша. Также был профсоюзник из Союза железнодорожников по фамилии Фернандес, которого я никогда не видел смеющимся, и несколько контактов в соседнем городе Кампана.

Как ни говори, это было немало, чтобы начать революцию. А кроме того, кто вообще может сказать, когда начинается революция?

Нашим местом сбора была Народная библиотека имени Хосе Инхеньероса, известная в народе как «логово коммунистов», хотя Компартия так и не смогла пустить в ней корни. Её основатели происходили из одного из течений международного социализма, ориентированного неким Пенелоном в двадцатые годы, и образовали Рабочую Концентрационную партию, единственная штаб-квартира которой находилась в Сарате, с доном Моисесом Линтридисом во главе (см. «Грек…»). Но библиотека была своего рода нейтральной территорией, где не допускалась партийная политика. Немец дон Энрике Гиш (см. «Немец-спартакист…») читал нам всем лекции, пока мы организовывали дискуссии — иногда в самой библиотеке, иногда в разных местах, — и редко удавалось, чтобы дон Энрике на них присутствовал, чтобы мы могли столкнуть его с нашими интеллектуальными активистами: Сильвио Фрондиси, Маркосом Капланом, Альдо Комото, Рикардо Напури, Абрахамом Гильеном. Были и местные гуру, например Рауль Сьяррета, который позже прославился в области психологии, и Хосе Луис Гойена — они учились в столице и по выходным приезжали, держа нас в курсе Сартра, фильмов Бергмана и последней книги Луиса Франко.

Сарате был небольшим городом, хотя одним из самых индустриализированных в провинции. Он гордился не только тем, что был колыбелью национального общества голубеводов и родиной братьев Омера и Вирхилио Эkcрosito, великих мастеров танго, но и богатой историей рабочих боёв. Левые силы традиционно были здесь очень развиты. В наследство от этой рабочей традиции на тот момент главным политическим признаком города был его перонистский характер. Здесь перонизм не выигрывал выборы — он их «воровал». Не существовало сильной правой, достойной этого названия, потому что, впрочем, не было и высшего класса, разве