Троцкистская герилья. Мемуары революционера-троцкиста - Луис Маттини

У него были и свои причуды в отношении друзей — он презирал поверхностность. Так, однажды, когда он проверял журнал записей членов библиотеки, он заметил, что Горд Мадера — персонаж, о котором мы ещё поговорим, — взял в аренду «Мать» Максима Горького, и презрительно, но как бы назидательно сказал мне:

«Посмотрите, в кинотеатре „Америка“ показывают фильм „Мать“. Мадера сходил посмотреть, а теперь пришёл взять книгу».

Он также рекомендовал, чтобы партийный кадр среднего уровня учился как минимум три часа в день, совмещая это с повседневной политической работой.

На деле сила дона Энрике была и его слабостью. Его сила заключалась в строгости и прочности его знаний и в его подходе к ним. Его слабость — в последствиях этой самой строгости, которая иногда приводила его к невероятным схематизмам, с долей европоцентризма и религиозной нетерпимости. И пожалуй, его главным недостатком было укрытие в детерминизме, контрастирующее с его же гибкостью. Разумеется, это было обычным делом в ту эпоху, но, как бы то ни было, уже Че Гевара ломал все ортодоксии. В этом смысле дон Энрике восхищался Кубинской революцией и этим партизаном, который начинал становиться легендой. Однако когда на Кубе воссоздали Коммунистическую партию и установили однопартийную систему, отождествив партию с государством, и запретили другие фракции левых, Немец остудил наш энтузиазм:

«Вы знаете, что я не троцкист, но объясните мне, почему на Кубе не может существовать троцкистская партия».

Мы не смогли или не захотели ответить. Мы знали — или подозревали, — что он обратит наши аргументы в мокрую бумагу.

Латиноамериканский здравый смысл приписывает немцам флегматичный, холодный и спокойный характер. Если само по себе это уже предубеждение, то дон Энрике опровергал его, демонстрируя настоящий тевтонский темперамент. Он буквально взрывался от ярости.

Однажды, по просьбе Пиппо — фанатичного активиста КП, который затем влюбился в Яурече, перешёл к народному национализму, потом направо, а в конце концов стал федеральным полицейским при диктатуре Виделы, — мы купили советский «Учебник философии». Старик уже зыркнул на него недобро, когда его распаковали, потом открыл, нашёл букву «N», «Ницше», и прочитал вслух:

«Немецкий философ, ультрареакционный, предшественник нацизма…».

Его лицо приняло цвет спелых гранатов, и он начал кричать:

«Это варварство, такого не делает даже империализм! Неоницшеанцы в Германии были антифашистами!»

Разумеется, тут же мы организовали лекцию о философии Ницше.

Через несколько лет старик вышел на пенсию с фабрики и переехал в забытое селение в провинции Санта-Фе. Мы практически потеряли с ним связь, но в любом случае я уже был полностью погружён в политическую деятельность, участвуя во всех возможных экспериментах и авантюрах. Так шло время, и политический опыт постепенно исчерпывался. Пришёл переворот Онгании, который заполнил полмира смятением, тревогой или энтузиазмом. В моём случае я воспринял переворот как наступление фашизма в Аргентине. Народная библиотека имени Хосе Инхеньероса была закрыта за политическую деятельность, и мы занялись долгими хлопотами, чтобы добиться снятия запрета.

На самом деле я был расстроен, потому что был убеждён, что режим Онгании станет креольским фашизмом. Я продолжал твёрдо стоять в своих профсоюзных делах, но не видел политического выхода. В этих обстоятельствах мне пришло в голову написать старику. Должен пояснить, что я ему никогда не писал, так как думал, что человек, переписывающийся с крупными деятелями интеллектуальной и политической жизни разных стран, не обратит на меня особого внимания. Так вот, я написал ему письмо, в котором говорил, что немного дезориентирован, но продолжаю деятельность в профсоюзах, что в политике сейчас ничего нельзя сделать и что, следовательно, я собираюсь посвятить себя глубокому изучению марксизма, чтобы подготовиться к будущему. Повторяю, я не питал больших надежд, что Немец ответит. Однако через неделю я получил его ответ.

Мелким почерком и точной редакцией на безупречном кастильском в первых абзацах он отбрасывал мои робости, говоря, что с куда большим удовольствием предпочитает тратить своё время на молодых энтузиастов. Затем переходил к некоторым соображениям о текущей политической ситуации, где никому не доставалось пощады — он ругал старых левых, радикалов и перонистов, которые играли в прятки с военной диктатурой.

Но часть, которая действительно произвела на меня потрясение — настолько сильное, что изменила мою жизнь, — находилась в середине письма, в абзаце, где он писал примерно следующее:

«Что касается этого — заняться изучением марксизма, ждать, пока массы найдут выход (и уверяю вас, они его найдут)… Что вы хотите потом? Бежать за этими массами с чемоданами, набитыми марксизмом, крича: „Подождите меня!“? Нет, товарищ. Напоминаю вам фразу Гёте: „Кто в смутные времена взращивает смутный дух, заражает смутой других…“ Оставайтесь рядом с профсоюзом, но откройтесь новым политическим течениям, которые начинают намечаться в стране и которые приходят вовсе не из старой левой».

Я сказал, что то письмо изменило мою жизнь, и нисколько не преувеличил. Этот старый спартакист, ортодоксальный представитель немецкой марксистской школы, поступил со мной — то есть с новым поколением — и, возможно, сам того не осознавая, в духе чевистской ставки.

Он постоянно курил сигареты, но не вдыхал дым в грудь. Когда его спрашивали, в чём удовольствие курить так, он отвечал, что наслаждается вкусом дыма во рту. Говорил с слегка металлическим акцентом, с неопределённым иностранным оттенком, но с завидной беглостью и цветистым языком, способным сочетать креольскую лексику с крепкими кастильскими выражениями, приобретёнными в контактах с испанскими анархистами, бежавшими в нашу страну. Его язык был острым — для полемики и речевых поединков с юридическими оттенками. Он практически утратил родной язык — кто знает, по каким хитростям психики, ведь эмигрировал в Аргентину в девятилетнем возрасте. Однако он утверждал, что когда хотел быть уверен в результате длинного сложения, делал его вслух по-испански, но проверял про себя по-гречески.

Да, он был греком.

Когда думаешь о греке, представляешь себе Ахилла, Одиссея или Агамемнона. Однако Моисес Линтридис выглядел как уличный продавец зонтов. И да, он был скромным матрасником, имел собственную мастерскую, но ежедневно выходил с парой подручных, типичных местных парней, чтобы бить шерсть на дворах клиентов. Распарывал и перешивал матрасы, болтая с хозяйками домов обо всём на свете. Грек из Малой Азии, представитель национального меньшинства из деревни, находящейся на территории нынешней Турции, о которой он никогда не говорил. Крепко укоренившийся в этой стране, которую он любил, критиковал и стремился подтолкнуть к прогрессу. Ведь почти во всех народных учреждениях города Сарате