Троцкистская герилья. Мемуары революционера-троцкиста - Луис Маттини
Но Моисес был Моисесом прежде всего благодаря своей этике, стоявшей выше его запутанных идеологических воззрений. Общительный, остроумный и прежде всего находчивый, он умел выходить из самых щекотливых ситуаций. Сам он рассказывал, как однажды, будучи председателем одной из этих организаций во времена перонизма, получил инспекцию. Ему задали вопрос, почему на стенах нет обязательных в те годы портретов Перона и Эвы Перон. Смущающий вопрос, на который Моисес ответил с притворным сожалением, что устав учреждения запрещает отдавать почести живым людям. Это соответствовало духу коллектива, но нигде не было записано.
Иногда он и его товарищи — которых было не больше четырёх — вспоминали, как в середине 1920-х они основали Народную библиотеку Николаса Ленина. Когда произошёл государственный переворот 1930 года, диктатура буквально её ликвидировала: помещение обыскали, книги вынесли на улицу, развели с ними хороший костёр, а мебель отвезли на муниципальный склад для аукциона. Моисес и его товарищи провели несколько недель в тюрьме, а выйдя, собрали по копейке, пришли на день аукциона и выкупили мебель, чтобы открыть новое помещение — новую библиотеку, но теперь уже с именем аргентинца. Так 4 июня 1933 года родилась Народная библиотека имени Хосе Инхеньероса в Сарате.
Моисес прошёл все должности в правлении, но во времена, когда я его знал, уступал важные посты молодым. В этом смысле он взял меня под своё крыло, так сказать сначала продвинул в секретари, а затем в председатели. Обычно он занимал пост казначея — и был в этом хорош. Благодаря ему библиотека функционировала: читальный зал был открыт ежедневно по четыре часа, работал наёмный сотрудник, оплачиваемый из членских взносов — буквально копеек с человека. Годовое пополнение фонда книг он обеспечивал продажей старых газет и рождественской лотереей. Библиотека не была большой в количественном смысле, но весьма современной. Он просил членов и знакомых откладывать для него старые газеты, а раз в месяц брал свою фургонетку из матрасной мастерской и объезжал дома. Когда накапливал объём, равный большому грузовику, уже договаривался с руководством бумажной фабрики о продаже по льготной цене — ведь библиотека считалась образовательным учреждением.
Любопытно! Этот человек, столько сделавший для культуры, сам читал очень мало книг. Конечно, он читал газету La Nacion и политические журналы, но всегда хвастался, что всей своей культурой обязан лекторам и участию в общественных организациях. Он никак не вмешивался в сложный процесс отбора книг, который мы проводили при закупках. Зато придавал особое значение ежегодным циклам лекций осенью и зимой. На этой скромной трибуне выступали выдающиеся фигуры аргентинской интеллигенции и даже иностранцы: Сильвио Фрондиси, Родольфо Пуйгрос, Силенци де Станьи, Луис Франко, Мильсиадес Пенья, Эухенио Верден, Тельма Река, Инда Ледесма, Леонидас Барлетта, Абелардо Рамос, культурные атташе посольств — в общем, даже были «классики». Например, когда лектор был связан идеологически с компартией, фактически готовился поединок. Там был сам Линтридис, чтобы открыть дебаты острым вопросом. Ведь традиция библиотеки не допускала лекций без последующей дискуссии.
Для нас, молодых радикалов, последователей Че, Моисес был замечательным человеком, но реформатором, и мы не раз с ним спорили, когда хотели использовать помещение библиотеки для нелегальных мероприятий, например пригласить выступающих из сверхполитизированных профсоюзов SITRAC и SITRAM из Кордовы. Однако когда появились первые вооружённые организации против диктатуры Онгании, я не раз слышал от Линтридиса нечто вроде: «В конце концов, именно эти ребята на деле доказывают решимость бороться».
В то время я вступил в ПРТ-ЭРП — разумеется, втайне, — и долгое время удавалось сохранять конспирацию, не зная наверняка, догадывался ли Грек о моей принадлежности. Конечно, он, опытный и осторожный, подозревал.
Политическая деятельность увела меня далеко от Сарате, и я потерял с ним связь. Однако годы спустя боевое подразделение ЭРП задержало агента разведслужб района, у которого нашли длинный список людей из Сарате и Кампаны, подозреваемых в принадлежности к ПРТ-ЭРП. В начале списка стояли Моисес, его дочери и зятья, которые — как и многие другие из длинного перечня — не имели ни малейшей организационной связи с партизанским движением.
Когда я об этом узнал, поехал в Сарате и навестил его, чтобы объяснить ситуацию, и, сожалея, что он оказался замешан без всякого участия, предложил всю партийную помощь для выезда из страны. Дочери проявили благоразумие и уехали самостоятельно в Испанию, так и не сумев убедить отца поступить так же. Он сказал, что не «невиновен», потому что способствовал тому, что люди вроде меня пришли в политику. Что моё присутствие в ЭРП свидетельствует о серьёзности этой организации, хотя он не разделял её методов борьбы.
Я больше не видел его до тех пор, пока не прошло полтора десятилетия.
После государственного переворота 1976 года Моисес, почти старик, был арестован, подвергнут жестокому обращению и отправлен в тюрьму Сьерра-Чика, где провёл несколько лет вместе с многочисленными товарищами из ПРТ. Я помню рассказы некоторых из них о старом «социалисте-реформисте» из Сарате, который, несмотря на проблемы со здоровьем, служил для революционных бойцов примером стойкости духа и прежде всего достоинства. Наконец, когда дни диктатуры были уже сочтены, Линтридис был переведён под надзор с запрещением покидать город Сарате. Люди начали буквально выстраиваться к дому матрасника, настолько часто приходили, что он сам предупреждал их не навещать его так часто, ведь он был классифицирован как «субверсивный элемент» и тем самым подвергал их риску. Тем не менее Грек — в конце концов, политик от природы — учитывая, что конец диктатуры приближался, воспользовался случаем и стал формировать общественное движение, которое, с возвращением конституционного порядка, использовав юридическую структуру старой Социалистической партии, привело известного социалистического гражданина к посту интенданта (мэра) Сарате, и тот выиграл выборы у самого перонизма на три срока подряд.
В 1987 году я вернулся в Сарате после пятнадцати лет отсутствия. Должен признаться, что ехал с некой… как бы