Дневник, написанный задним числом - Тодор Генов
…После взрыва в церкви св. Недели в апреле 1925 года фашистское антикоммунистическое и антисоветское злобствование правительства Ал. Цанкова достигло наивысшей точки. Но к концу 1925 года, по внутренним и внешним причинам политика этого правительства уже не устраивала и буржуазию. Не меняя своей антикоммунистической и антисоветской природы, оно было вынуждено искать более гибкие и лицемерные формы фашистского террора. С такими задачами пришло к власти новое правительство «сговора» во главе с Андреем Ляпчевым. Оно «осудило» некоторые «недопустимые мероприятия» своего предшественника и даже обещало амнистию политическим заключенным и эмигрантам. «Допустимый» же с правительственной точки зрения террор продолжал свирепствовать, и вместо амнистии в судах шло бесконечное множество массовых процессов по Закону о защите государства. Переполнялись и без того переполненные тюрьмы. Была запрещена и всякая партийная печать…
И все же это правительство пошло на то, чтобы, в конце концов — в январе 1926 года, — разрешить первую «независимую ежедневную газету» «Новини», через несколько месяцев после этого — литературный еженедельник «Ведрина», а в феврале 1927 года — разрешить и легальную Рабочую партию…
Тогда фашистские мракобесы еще вероломнее направили свою ярость против советского революционного слова, вдохновлявшего народ на новые выступления. Они запрещали свободное слово законами и цензурой подобно тому, как средневековая инквизиция преследовала колдунов и ведьм.
В буржуазных газетах не допускалось и самого невинного «объективного» доброго слова о советском государстве, об Октябрьской революции или революционной советской литературе, искусстве и культуре. О Советской России писали только ложь, клевету, в ее адрес летели хула, насмешки или проклятия. Тайные агенты стерегли каждую щель, откуда могли бы проникнуть в страну советские газеты или книги… И все же — как воздух — они проникали в фашистскую крепость, несмотря на пять замков диктатуры: закон, цензуру, суд, тюрьму и тайное убийство без суда… Охранники бесновались: участки и тюрьмы (а непосредственно после взрыва — печи Дирекции полиции и тайные братские могилы около Софии) были забиты бойцами-антифашистами, но вдохновенные слова неслись, как солнечные лучи, от Москвы по всему миру…
Юноша, недавно окончивший гимназию в Тырново и там вскормленный на первых «октябрьских уроках», приехавший в Софию работать, учиться и, главное, — стать писателем! — должен был показать на практике, чему он научился. Прежде всего, я взялся за ремесло каменщика — подносить кирпичи на строительстве зданий, и изучил некоторые другие подобные специальности. И, конечно, голодовку во всех ее подробностях. Понищенствовал в среде таких же, как я, голодавших — начинающих и признанных прогрессивных писателей, художников и других представителей искусства; вместе с ними, тоже глубоко возмущенными фашистскими злодействами, заливал свои муки стаканом вина или ракии. Наконец, в 1925 году, по стечению обстоятельств, о которых сейчас говорить не стоит, я попал в Дирекцию по печати в качестве помощника библиотекаря и, как чиновник, начал в Вечернем свободном Университете изучать дипломатию… Не знаю, использовал ли я эту «науку» для чего-нибудь в личной жизни, но она хорошо мне сослужила службу во время моих дипломатических краж…
Вспоминаю об этой странице из моей биографии, потому что именно в нее вписан мой грех — кража советских газет.
На пыльных полках библиотеки я обнаружил сваленные — и не просматриваемые никем! — советские газеты: «Правда», «Известия», «Ленинградская правда», «Экономическая жизнь», журнал «Красная печать», а также некоторые другие журналы и книги… В мою обязанность входило «охранять» их и раскладывать по пыльным стеллажам, хотя, как я понял, никого они не интересовали.
Узнал я также, что они доставляются в Болгарию официально по почте только в Министерство иностранных дел, и то только в одном экземпляре…
Обстоятельства были «благоприятны» для совершения греха: увидев это запретное, секретное и золотое сокровище советского слова, я решил, что необходимо извлечь его из пыли… Поделился замыслом с Ангелом Тодоровым, тогда начинающим писателем-коммунистом, тесно связанным с партией и ее печатью, сотрудником газеты «Новини». И кражи начались…
Наши встречи происходили в двух бозаджийницах[4] — невинных заведениях, боза обычно не очень привлекала тайных агентов… Одна, под названием «Сурович», находилась на углу теперешнего Русского бульвара и улицы Раковского. Да, именно там, где теперь светятся большие витрины магазина советской книги. А другая — на улице Графа Игнатьева, напротив церкви св. Седьмочисленников. Может быть, в одном случае помогала боза, а в другом — покровительство храма божьего, но в обоих заведениях мы могли долгое время, не замеченные агентами, перебрасывать из моего кармана в карман Ангел Тодорова советские газеты, вырезки из них, мои рукописи с последними информациями, секретные бюллетени Дирекции, иногда какую-нибудь мою статью или, например, перевод только что напечатанных в СССР стихотворений Маяковского «Рождественские пожелания и подарки Вл. Маяковского». Они были напечатаны в новогоднем номере «Новини» (1/I 1927) буквально через несколько дней после появления в советской газете и стали предметом моего разговора с директором по печати — разговора, который имел особенно важные последствия для продолжения нашего воровства…
Так, газета «Новини», а из нее и многие наши товарищи получили самую свежую информацию об СССР. Эту информацию использовали в самых различных формах, сообразно с тогдашними цензурными и политическими условиями… Но мы с Ангелом за стаканом бозы решили «расширить базу» — обмануть и цензуру! Мне было поручено найти «дипломатические» формы, — ведь изучал же я дипломатию! — повернуть дело так, чтобы сама Дирекция по печати как официальное учреждение стала — ни больше, ни меньше, — сотрудником газеты «Новини»… Иными словами, нужно было в официальном бюллетене, издаваемом дирекцией как «Обзор иностранной печати», где помещались переводы статей из всех буржуазных газет, начать публикацию и «объективной информации» из советской печати. А оттуда, уже без страха перед цензурой, перепечатывать ее в газете «Новини» как официальные сообщения…
Задача была не простая. Но решение молодых было пламенным и твердым! К тому же оно было одобрено и другими товарищами…
Теперь не важны подробности обходных маневров, которые пришлось мне проделать в самой Дирекции по печати… Очень скоро, однако, наступил момент, когда мне помог в выполнении нашей задачи… Маяковский.
Директор по печати, журналист Иван Попов, тогда был еще достаточно разумным, энергичным и «свободомыслящим» человеком. (Впоследствии он изменил свои позиции, когда стал министром иностранных дел в кабинете Богдана Филова, и вместе с ним ответил за свою измену перед болгарским народом).
Однажды рано утром он вызвал меня к себе в кабинет и возбужденно и нервно встретил еще в дверях:
— Странно, откуда эта газета имеет такие свежие сведения из советской печати?!
Он ударил по