Дневник, написанный задним числом - Тодор Генов
А он, склонив голову, все еще улыбаясь, издав снова страшное для меня «гм», сказал как будто сам себе:
— Гм… Пехштейн, а? И ты будешь сравнивать меня с этим импотентом и расфуфыренным модником…
Я ожидал всего, но такого поворота не предвидел и остолбенел. Марко был прав: этот человек не легко забывает! Я и не подумал оправдываться. Он поднял голову, посмотрел на меня, и я стыдливо опустил глаза… Он понял мое состояние, потому что вдруг я почувствовал на своем плече его руку и услышал теплый и очень дружеский голос:
— Хорошо же ты нас скрепил в одну фалангу с ним, да и Сирака туда… Ну, ничего, ничего, теперь разберемся…
Его голос и дружеское похлопывание по плечу спасли меня. Я осмелился первый и последний раз в жизни проговорить, заикаясь:
— Простите меня… Я совсем не знал этого художника… Читал о нем… Видел только две репродукции его картин…
— Посмотрите-ка на него! — повернулся он сразу к Марчевскому, который спокойно пил кофе и по-приятельски злорадно посмеивался над моим трагичным положением: теперь он достойно отплатил мне за мою редакторскую чванливость, с которой я отклонил одно его стихотворение. — Посмотрите-ка на него — не знал, а меня с ним сравнивал! — уже сердито сказал Гео Милев и вдруг громко засмеялся. — Эх, вы! Молодежь! Если бы я знал, кто ты… Я думал, что это какой-нибудь бородатый знаток и Пехштейна, и Сирака… Эх, вы…
Я готов был провалиться сквозь землю, а Марко, воспользовавшись моей беспомощностью, ехидно, но снисходительно добавил:
— Он знаток не только художников, но и поэтов!
Вид у меня — с торчащими ежиком волосами, в черной рубашке а ля Максим Горький и потертой шинели, которую я не снял, чтобы не остаться в замечательной для провинции черной сатиновой рубахе, подпоясанной шелковым шнурком с кисточками на концах — был таков, что Гео Милев сжалился надо мной и заговорил без шутки, уже «на равных», спокойно, дружески:
— Я не терплю этого модника! Мода в искусстве преходяща, как на женские платья! Поэтому ответил тебе тогда так сердито… Молодежь не должна заниматься такими, как он! Он не искренен! Он лжет! А если нет искренности и правды — нет и искусства! Ты тогда, могу теперь признаться, в некоторых других вопросах был не так уж неправ… Эх, молодежь! Вам дано право иногда ошибаться!
Все зазвучало в моей душе, как песня… Я почувствовал искреннюю любовь и уважение к этому человеку. Не знаю, как это произошло, — молодость иногда изливает так свои чувства, — я схватил его руку, молча пожал ее, вскочил со стула и, раньше чем Марко мог меня остановить, покинул кондитерскую.
Я сбежал, почувствовав, что в глазах у меня набухают слезы радости… Такова была тогда наша молодость — и сентиментальная, и грешная, и красивая.
Я не спал всю ночь. Скитался по улицам, дрожал от холода, бегал и даже не пошел в корчму, куда должен был позднее прийти Марко. Я стеснялся поделиться с ним своей детской радостью.
Человек Гео Милев уже вошел в мою душу — как брат, как учитель. Ведь он уже говорил не об искусстве-ритме, а об истинно революционном искусстве, которое должно было вместе с человеком-массой потрясти мир и раскрыть светлое будущее социальной справедливости!
Да, кто соприкасался тогда с Гео Милевым, не мог не почувствовать огня, который излучала эта необузданная, воюющая, дразнящая и увлекающая личность. А мы тогда были и буйными, и необузданными, жаждали сражений и привязывались до гроба к каждому, кто вел нас на бой…
Это чувство к Гео Милеву, которое потрясло меня при нашей первой встрече, я никогда не терял — даже и в последующие, более банальные и не всегда с такой сентиментальностью и восторженностью проведенные с ним дни и годы… Но с каждым днем дружбы оно все более углублялось, чтобы в конце концов превратиться после его героической и трагической смерти в глубокое преклонение перед бессмертным борцом.
И сегодня я вспоминаю о нем с таким же волнением, с каким некогда схватил его руку…
КАК МЫ ВОРОВАЛИ СОВЕТСКОЕ СЛОВО
Воровство — одно из главных преступлений, перечисленных в десяти божьих заповедях… Для фашистов в Болгарии, которые — и все во имя божие — до 9 сентября 1944 года «резали болгарский народ как и турки его не резали», и грабили его, как разбойники, обвинение в краже запрещенных советских книг и газет (всякое использование советского революционного слова представлялось им похищением запретного библейского плода!) было одним из главных при аресте, истязании или осуждении на долгое заключение богоотступника, дерзнувшего прикоснуться к красному плоду…
Я хочу рассказать об одном случае подобной кражи советских газет. Совершал ее я в течение двух лет (1925—1927), в период самой черной фашистской реакции в тогдашней Дирекции по печати при Министерстве иностранных дел…
Писать воспоминания — все равно что исповедоваться. И прежде всего — в своих л и ч н ы х грехах. Не можешь не говорить о себе, и часто именно как о главном герое события, о котором вспоминаешь! Разумеется, это только внешняя литературная форма жанра, а глубокий подтекст и истина в том, что по существу этот «главный герой» — только один из тысяч эпизодических действующих лиц в эпической драме болгарской антифашистской борьбы. В ней истинный и единственный главный герой — народ и его коммунистическая партия.
Разве не во имя ее и не для нее совершали тогда и «грехи», и подвиги тысячи борцов против фашизма? Хотя мой грех был «личным», но были у меня вольные и невольные соучастники… И одним из них — главным, сознательным и постоянным соучастником — был писатель Ангел Тодоров. Пусть он простит мне, что я теперь полностью покаюсь в этом нашем общем грехе, тем более, что сам он в отпечатанной программе к моей пьесе «Вера», сыгранной в Народном театре Ивана Вазова в 1953—1954 годах, в биографической заметке обо мне первый сказал несколько слов об этом