Троцкистская герилья. Мемуары революционера-троцкиста - Луис Маттини

«Коммюнике № 1 из Кампо-де-Майо», написанное — по слухам — доктором Мариано Грондоной, было объявлением войны.

В 1966 году генерал Хуан Карлос Онгания — как уже вспоминалось — захватил власть в государственном перевороте, самоназванном «Аргентинская революция».

Бывший президент Перон из Мадрида, хитроумный стратег, послал указание: «Постойте, пока прояснится».

Аргентинская компартия в тот момент сделала одно из своих немногих верных определений, назвав переворот диктатурой фашистского характера; но, как водится, удвоила ставку на Демократический фронт.

Бенито Уртеага, паренёк из радикальной молодёжи, сын известного каудильо из Сан-Николаса, попытался голыми руками противостоять вооружённым войскам у входа в президентский дворец. Спустя время он соберётся с друзьями в «Эль Молино» и заявит: «Настало время оружия». Но это уже будет не тот молодой политикан-радикал, а правая рука Марио Роберто Сантучо.

Тогдашний капитан Бальестерос, выполняя приказ Верховного командования, занял Дом правительства и без особых церемоний вывел оттуда президента Илью, законно избранного. (Сорок лет спустя, сидя по правую руку от меня в Ауле Магна факультета социальных наук, этот военный — теперь уже решительно стоявший на стороне народа — начинал свою лекцию на тему «Возможно ли примирение с военными?» словами: «Благородство обязывает», а затем утверждал, что те события стали основой так называемой «грязной войны».)

Газета La Nacion публиковала на первой полосе фото генерала Онгании в парадной форме. (Я озорно пририсовал ему усики и чёлку — и он стал удивительно похож на Гитлера; отнёс снимок в библиотеку и забыл его там, на большом читальном столе. На следующий день полиция провела обыск в Народной библиотеке имени Хосе Инхеньероса и закрыла её по декрету о запрете и роспуске политических партий.)

В народных слоях, формировавшихся со времён великого фиаско фрондисизма, подогреваемого перонизмом, этот новый переворот вызвал растерянность и смятение. Для некоторых, и для меня в том числе, мы стояли лицом к лицу с местным вариантом фашизма. Для других онганианство могло быть чем-то вроде «перуанизма» — движения националистических военных под руководством Веласко Альварадо в Перу. СГТ, в свою очередь, разделилась на коллаборационистов и диалогистов, а известные политические деятели сотрудничали с диктатурой. Также под прикрытием национализма — хронической болезни Латинской Америки, импортированной из Европы, — Онгания втянул в административные должности кадры, происходившие из левых.

Дон Энрике Гиш, со своей стороны, прислал мне свой прозорливый ответ на мою политическую растерянность — тот самый, что, как я рассказал в «Один немец-спартаковец…», изменил мою жизнь.

Через несколько месяцев пришла новость о его неожиданной смерти. До этого момента я никогда не испытывал такого странного чувства из-за смерти человека. Это потрясло меня до такой степени, что я остолбенел. Я начал бродить без цели по улицам Сарате, растерянный от столь странных ощущений. Боль из-за смерти дона Энрике? Боль из-за того вспыльчивого, грубого, гордого и гениального немца? Дон Энрике, без сомнения, мог вызывать уважение и восхищение, но трудно было представить, что кто-то мог его любить. На самом деле я никогда не считал его своим другом. Мои друзья были в клубе Доррего, с ними я играл бесконечные партии в бильярд — одно из моих юношеских увлечений. Моими друзьями были Рубен Гираболо, фрезеровщик, неисправимый перонист, с сердцем больше тела; Анхель Каффьеро, токарь, обладавший ещё большим талантом к делам, аполитичный, прагматичный, ловкач и прекрасный спортсмен, настолько обаятельный, что, будучи самым некрасивым из нашей компании, уводил самых красивых девушек; Негро Карлос Чуливер, который, несмотря на прозвище, вовсе не был чёрным, литейщик-модельщик, почти алхимик, сочетавший астрономию с эзотерикой и трели Сора и Тарреги, извлекаемые его чудесными пальцами на гитаре.

Но этих друзей я уже видел всё реже.

Онгания сеял ветры, чтобы пожинать бури, и эти ветры столкнули нас лицом к лицу с убеждениями, которыми мы заполняли все пустоты профсоюзных, политических и общественных помещений, бумаг, листовок, газет и стен.

Письмо Немца стало для меня поручением, его теоретическим наследием.

Смерть Че в Боливии — жизненным наследием, границей между «до» и «после». Идеология приобретала конкретные политические формы в чувстве того, что «нужно что-то делать», — нечто, что мы собирались делать, что сделали и что, по прихоти этой деспотичной дамы Истории, превратилось в «они, наверное, что-то сделали». Сегодня мне остаётся лишь добавить: мы неисправимы и «что-то» продолжаем делать.

События приняли темп галопа — от периферии к центру и от центра к периферии. Бомбардировки в Тонкинском заливе запустили процесс, в котором вьетнамцы направлялись к победе над третьей и самой могущественной из империй. Французский май, резня в Тлателолько и Пражская весна были уравновешены нашим Кордобасо. Сценарии, воображённые на собраниях «банды» ПРАКСИСа всего несколькими годами ранее, обрели плоть, как исполненные пророчества, пусть и по случайным путям, и показали, насколько мы были сартерианцами, несмотря на насмешки над этим «мелким буржуа» из Парижа, отказавшимся от Нобелевской премии и заявившим: «Только в действии есть надежда».

Тем временем в наших краях дубинки, ружья и танки Онгании, помимо разбивания голов студентов и подавления портовых рабочих, помяли и наши доктрины, начертанные по декартовым осям.

Дон Энрике Гиш умер, и, бродя взволнованным по этим знакомым до последнего тротуара улицам, я убивал учителя, чтобы суметь расти, думая собственной головой — вернее, скажем так: собственным телом, не теряя его памяти.

А теперь, анализируя события уже после того, как они произошли — ведь это всё, что умеют делать социальные науки, — переворот Онгании действительно открыл путь к началу революционной ситуации. Но тот, кто скажет, что знал это тогда, в рациональном смысле знания, должен также объяснить, как он не знал того, что произойдёт потом. И раз уж на то пошло, пусть предскажет, когда будет следующая революционная ситуация.

В банде ПРАКСИСа мы верили, что совершаем революцию. Кроме того, формировались сотни группочек, состоящих из парней, похожих на нас: многие, как Качо Эль Кадре или последователи Джона Уильяма Кука, имели законную перонистскую идентичность; другие, христиане, бывшие «гориллы», заимствовали её; третьи взбирались на реальное движение, претендуя на её присвоение. И все мы верили, что делаем революцию.

Онгания воспринял нас всерьёз — с той ранней серьёзностью, которая свойственна «просвещённым», особенно если они монотеисты, — и своим «превентивным переворотом», желая пресечь всё в корне,