Троцкистская герилья. Мемуары революционера-троцкиста - Луис Маттини
Но наша революция оказалась далеко не чистоплотной. Она больше напоминала гигантскую импровизацию, осуждённую Виктором Гюго в Девяносто третьем году, чем План операций Мариано Морено; скорее организованный хаос Мануэля Бельграно, чем гренадёров Сан-Мартина; больше лансы монтонерос, чем алгебру генерала Хосе Марии Паса.
Нельзя было говорить об одном коллективном воображении, а лишь о нескольких. Это было не под гимн Висенте Фиделя Лопеса и Бласа Пареры, не под вагнеровские марши, а под ритмы «Многочисленных перонистов», песен Техады Гомеса, «Креольской мессы», францисканской литургии священников третьего мира или «Интернационала».
Гордый Мадера стал железнодорожником, точнее дежурным на переезде, и ежедневно ездил из Сарате в столицу. Он встретил Конеходито Альвареса, который учился на медика в Ла-Плате, и тот рассказал ему о ПРТ. Они пришли ко мне домой, в домик, где я жил с семьёй, на улице Чиле, дом 1300.
Конеходито болтал без умолку о Тукумане, Кордове и массах, которые двигались на Буэнос-Айрес, стремясь к выходу по собственной инициативе. Я не мог не вспомнить пророчество дона Энрике Гиша. Я пришёл с работы, всё ещё был в рабочем комбинезоне Кометарсы и слушал его со скепсисом — в отношении его и его группы, не масс — и с лёгким чувством превосходства, как человек, который всё уже пережил. Вдруг я спровоцировал его вопросом: «Сколько рабочих у вас есть?» — «О, уйма!» — возбуждённо ответил он, — партия контролирует профсоюзы портовиков, мясников, сахарников Тукумана, таких руководителей, как Леандро Фоте.
Не могу сказать, что он меня убедил — скорее наоборот; думал про себя: «Всё то же самое». Однако было нечто, что выходило за рамки самого оратора — то самое «нужно что-то делать». Полагаю, это было проявлением мышления телом (того самого, чему я много позже, когда всё уже прошло, научился у Спинозы), и, должно быть, в тот момент я почувствовал, что что-то действительно происходит.
Одно, однако, стало ясно: я почувствовал, что нужно покончить с флиртом и выбрать одну из возможностей. Идеальной партии никогда не будет.
Тогда мы договорились подготовить собрание со множеством приглашённых под предлогом обсудить создание ГКТ аргентинцев, которая формировалась под руководством Раймундо Онгаро.
Конеходито пообещал прислать товарища, чтобы объяснить линию.
И вот пришёл старый активист, троцкист по происхождению, которого звали «Игнасио» и который завершал свой шестьдесятнический облик, управляя помятым Citroen 2CV и куря трубку, напоминавшую дымоход.
Между Рейно, Гордоном и мной мы собрали около пятнадцати человек, включая некоторых бывших «пандильеро» из ПРАКСИСа.
А где, по-вашему, мы собрались? Разумеется, в большом зале старого дома на улице Ривадавия, 636, семьи Гордона Мадеры.
Игнасио сел во главе стола, за которым прошли столько интеллектуалов и профессиональных агитаторов, и начал говорить, играя с огоньком своей трубки. Он говорил, что массы перешли в наступление, перешагнув через партии и осуществляя «революционное насилие» как ответ на насилие режима. Необходимо было создать отряды, совершающие вооружённые акции авангарда — всего на шаг впереди масс, только на шаг, как учили Ленин и Троцкий, сопровождая и всё более усиливая радикальность борьбы в процессе накопления сил. Партия должна была стать мастером, способным удержать этот баланс между продвижением масс и действием авангарда.
Я почувствовал то, что, должно быть, чувствовал Ленин, когда открыл Советы — если позволительно такое преувеличение. Вот он, тот самый недостающий элемент, который я искал! Это было недостающее звено марксизма — адаптация крестьянской теории Гевары к аргентинской городской и рабочей реальности. Применение партизанской войны в городах. Создание городской герильи — идея, очень отличная от вооружённых групп времён восстания, предусмотренных Лениным и Троцким в модели Русской революции. Таков был мой взгляд на изложение Игнасио, который, как мы позже поняли, не соответствовал тому, что он на самом деле хотел сказать — ведь старик оставался ортодоксом, — а отражал то, что мы сами хотели услышать.
Разумеется, Игнасио углубился в идеологические вопросы, не жалея бла-бла-бла: характер революции — национальный по форме, интернациональный по содержанию, антиимпериалистический и социалистический; рабочий авангард; марксистско-ленинско-троцкистский подход; политика в отношении перонистского рабочего класса; положение в международном контексте; китайско-советский конфликт; латиноамериканизм, геваризм и кастризм — enfim, весь розарий, в котором большинство присутствующих прекрасно разбирались и по которому уже имели сложившуюся позицию. В этом отношении он никого не мог убедить, потому что никто не хотел быть убеждённым — все уже были убеждены. Напротив, большинство присутствующих вышли с собрания так, как выходят из ресторана после хорошей еды, — удовлетворённые аппетитом и удовольствием. Они вкусили пир из знакомых блюд: мир продвигался вперёд, подтверждая предсказанное диалектическим материализмом, а этот старый борец лишь удостоверял это. Оставалось только дождаться момента восстания, и тогда каждый выполнит свою роль.
Луис Маттини.
Ожидание будущего было догмой модерности, выраженной рациональным языком в категории «научного социализма». Ожидание Мессии провозглашённой революции. Игнасио затронул их разум, но не их чувства. Но другие, немногие — Гордий Мадера, Рейно и я — почувствовали, кроме того, призыв к действию.
Да, это было Действие (так, с заглавной буквы), но не любое действие. Это было ленинское рационалистическое «Что делать?», но также и действие Гёте, и действие Сартра, воплощённое в Че. Действие «несмотря ни на что». Действие, которое соприкасалось с нашим желанием.
Предложение создания команд как зародышей городской герильи точно вписывалось в наше воображение прежде всего потому, что оно было возможным и немедленным.
Речь больше не шла о «подготовке» или «ожидании условий» — будь то победоносное восстание или физическая подготовка к сельской герилье. Это было действие «здесь и сейчас» — реализация желания, осуждённого теорией ожидания, теорией, подавлявшей инициативу под предлогом, что она выражает «отчаяние радикализированной мелкой буржуазии».
Как те художники, чьи произведения при соприкосновении с внешним миром и другими людьми превосходят их собственное сознательное намерение, так и старый Игнасио пробудил в нас самые глубокие аппетиты.
Рейно сохранял каменное выражение лица только ради вида, потому что розоватые оттенки, играющие на его бледной коже, не могли обмануть — а голубые глаза напоминали решительный фатализм Бельграно перед битвой при Тукумане. Гордий, конечно, далекий от экзистенциальных рассуждений, тушил окурки в кучке использованного мате, разливал уже сильно вываренный настой, облизывал усы, а его глазки светились ожиданием ближайшего будущего.
Когда мы вышли, мы трое уже фактически образовали первую ячейку ПРТ, несмотря на некоторые мои придирки, поскольку триумфализм речи Игнасио вызывал у меня неописуемое беспокойство.
Однако решающим стала именно идея действия в среде: в нашей среде, на заводе, после работы, ночами, крадя часы у