Дорогой Скотт, дражайшая Зельда - Зельда Фицджеральд

В Жуан-ле-Пене ты наконец поправилась, и пришла куча денег, и я совершил одну из ошибок, свойственных литераторам, – решил, что я на вершине мира – что все любят меня и восторгаются мною просто за то, что я такой, а самому мне нравилось всего несколько человек вроде Эрнеста и Чарли Макартура[57], а еще Джеральда и Сары, очень близких мне. В таком настроении время летит быстро, и сделать ничего не успеваешь. Я думал тогда, что все дается легко – я забыл, как в скудные годы вытягивал из глубин своего нутра «Великого Гэтсби». Я очнулся в Голливуде уже не самоуверенным эгоистом, но некой смесью Эрнеста в изысканной одежде, Джеральда с успехом – и Чарли Макартура с его прошлым. Любой способный заставить меня поверить в это, подобно Лоис Моран, был для меня самим совершенством.

«Эллерсли», люди, играющие в поло, вечеринка миссис Ченлер[58] для Сесилии[59] – все это были попытки компенсировать снаружи недостаток внутренней пищи. Все что угодно, лишь бы нравиться, лишь бы увериться не в том, что во мне есть искра таланта, а в том, что я великий человек, взобравшийся на Олимп. И в то же время я знал, что все это чепуха – и та часть меня, что понимала, какая это чепуха, привела нас на улицу Вожирар.

Но теперь ты ушла в себя, прямо как я четырьмя годами ранее, в Сен-Рафаэле – и все это последствия твоего нетерпения из-за плохих квартир («Ну, если хочешь жилье получше, почему бы тебе не заработать немного денег?»), плохих слуг, из-за твоего равнодушия («Ну, если она тебе не нравится, почему бы не отослать Скотти в интернат?»). Твою неприязнь к Видору[60], твое безразличие к Джойсу я понимал – но разделить твой бесконечный энтузиазм и увлеченность балетом был не в состоянии. Где-то в глубине души я негодовал оттого, что меня эксплуатируют, не ты, а нечто, что я ужасно ненавидел – полное отсутствие счастья. Конечно, не так, как это было дома – ты была призраком, стирающим белье, щебечущим французские банальности с Люсьеном или Дель Планге[61] – я помню унылые поездки в Версаль, в Реймс или в Ла-Боль, предпринятые от неимоверной усталости от дома. Помню, как удивлялся: зачем я работаю, чтобы оплачивать счета этого заброшенного хозяйства. Я изменялся. В отчаянии я метался от крайней степени изоляции – то есть изоляции с мадемуазель Дельпланге – до бара «Ритц», где ко мне на полчаса возвращалось чувство собственного достоинства, часто с кем-то, кого я вряд ли видел прежде. Иногда по вечерам мы с тобой ездили в Буа – но вскоре я предпочел ходить в «Кафе де Лила» и сидеть там в одиночестве, вспоминая счастливые времена с Эрнестом, Хэдли[62], Дороти Паркер + Бенчли здесь же два года тому назад. Все это время, помнишь, я никого, кроме себя, не винил. Я жаловался, когда в доме становилось невыносимо, но, в конце концов, я не Джон Пил Бишоп – я платил за это работой, которую страстно ненавидел и которая давалась мне все труднее и труднее. Роман был словно мечта, с каждым днем улетавшая все дальше и дальше.

В «Эллерсли» стало и лучше, и хуже. Несчастье ощущается менее остро, когда человек живет с определенным трезвым достоинством, однако финансовое напряжение оказалось слишком велико. Между сентябрем, когда мы уехали из Парижа, и мартом, когда прибыли в Ниццу, мы жили из расчета сорок тысяч в год.

Но почему-то я почувствовал себя счастливее. Снова весна – и я увижу Эрнеста, которого как-то запустил в Америке, Джеральда и Сару, которые благодаря моему содействию смогли попробовать себя в кино[63]. По крайней мере, жизнь покажется не такой унылой; будут вечеринки с людьми, способными что-то предложить, разговоры с людьми, которым есть что сказать. А потом плавать и загорать, и молодеть у моря.

Все получилось замечательно, разве нет? С Джеральдом и Сарой мы не повидались. С Эрнестом я встретился, но то был куда более раздражительный Эрнест, с опаской сообщивший мне свое местонахождение, чтобы я не вторгся к ним пьяный и не поставил под угрозу его аренду. Моей самооценке не помогло и то, что полдюжины находящихся там людей оказались знакомыми. К тому времени, когда мы добрались до прекрасной Ривьеры, у меня развился такой комплекс неполноценности, что я и посмотреть ни на кого не мог, пока не напивался. Хотя там я еще и работал, и это необычное сочетание взорвало мои легкие.

Тебя уже не было – я едва вспоминаю тебя тем летом. Ты была просто одной из всех тех людей, которые относились ко мне с неприязнью либо оставались равнодушны. Мне не хотелось думать о тебе – ты во мне не нуждалась, и проще было вести разговор с Mадам Беллуа или, вернее, изливать ей душу и постепенно надираться. Я был признателен тебе за то, что в один прекрасный день ты пошла со мной к Докторам, но мы уже неделю были в Париже, и я уже не отличал проживание от умирания. И там, и там всё одинаково. Прогнившие квартиры, вонючая прислуга – балет перед глазами, испорченный рассказ, лишь бы пригласить Трубецких на обед, отравленная поездка в Африку. Ты сходила с ума и называла это гениальностью – я был близок к разорению и называл это всем, что приходило на ум. И я полагаю, все, кто был на достаточном расстоянии, чтобы увидеть нас за пределами наших бойких россказней о самих себе, догадывались о твоем почти маниакальном эгоизме и моем безумном пристрастии к выпивке. Под конец уже ничего не имело значения. Ближе всего к тому, чтобы бросить тебя, я был, когда ты сообщила, что считаешь меня голубком с улицы Палантин. Но теперь, что бы ты ни сказала, вызывало лишь какую-то отстраненную жалость к тебе. При всей твоей выдающейся наблюдательности и недюжинном интеллекте, я умею угадывать, без всяких оснований, даже с некоторым недоумением, откуда это приходит. Мне бы хотелось, чтобы «Прекрасные и проклятые» были более зрелой книгой, потому что все там – правда. Мы сами себя погубили – я на самом деле никогда не считал, что мы погубили друг друга.